Смертник (СИ) - Плотников Сергей Александрович

— Именно. Но отличие — ключевое отличие! — состоит в том, что это некроконструкты, которые подчинены самим себе. И немного — наставнику. Но только в той части, что касается соблюдение Кодекса. Это установка, которая внедряется на этапе оживления. После нее некромант чисто физически не в состоянии нарушить Кодекс.

— А если учитель проявит небрежность или злонамеренно внедрит не те установки?

— Это запрещено Кодексом, — усмехнулся Бьер. — Поскольку живых некромантов не бывает, система самоподдерживается. За тысячелетия существования Империи осечки, разумеется, случались — после чего в текст Кодекса вносились соответствующие изменения. Сейчас он отполирован почти до совершенства. Говорят, что кое-кто умудрился находить лазейки — но не настолько серьезные, чтобы это привело к всеобщему коллапсу.

Мой разум работал на овердрайве, я лихорадочно обдумывал полученную информацию. Если лазеек правда нет, если все так, как говорит Бьер, они меня действительно не выпустят просто так. Либо убьют — либо убьют. Иного не дано.

— Ладно, — проговорил я, стараясь звучать спокойно. — Вот, убили вы ученикам нервную систему. Потом анимировали. А дальше что?

— А дальше ученик получает обратно полный контроль над собой, просто не может нарушить Кодекс, как я уже сказал, — пожал плечами Бьер. — Мы любим подчеркивать — сам увидишь и услышишь завтра — что никакой разницы поначалу нет. У некоторых отмечается, как я уже сказал, снижение остроты эмоций, но это на первом этапе скорее самовнушение: люди ожидают, что в мертвом состоянии жизнь тела на них влияет меньше — и она как будто бы начинает меньше влиять. На самом деле это не совсем так. Эмоции ощущаются с той же силой, поскольку тело полностью живо, просто становится легче их контролировать.

— И как долго длится этот «первый этап»? — уточнил я. — И что случается потом, эмоции все-таки притупляются? Или отключаются совсем?

— Первый этап, с полностью живым телом, длится столько, сколько захочет сам некромант, — вздохнул Бьер. — Некоторые вовсе предпочитают умереть естественной смертью, от старости. Другие начинают поэтапный переход к альтернативной жизни, как только начинаются не устраивающие их изменения в здоровье или внешности. Для женщин это обычно лет тридцать или тридцать пять, хотя есть те, кто начинает консервацию раньше или позже. Для мужчин — лет сорок пять или даже пятьдесят. Многое зависит от того, планирует ли человек семью и детей.

— Вы выглядите значительно моложе, — сказал я.

— Не по своей воле, — по губам Бьера скользнула едва заметная улыбка. — Увы, я оказался недостаточно расторопен в критической ситуации, и пришлось форсировать события. Это было вдвойне неудачно, потому что я тогда недавно женился. На обычной женщине, не некроманте.

— И как она это приняла? — спросил я, уже догадываясь об ответе.

— Попросила времени на раздумья, потом — развода, — пожал плечами Бьер. — Который я, разумеется, ей дал. Вполне разумный выбор в ее ситуации. Я даже помог ей отыскать нового мужа. Насколько я знаю, впоследствии она об этом не жалела.

— Она еще жива?

— Умерла два года назад более-менее естественной смертью. Восьмые роды в преклонном возрасте, даже маг Жизни ничего не смог сделать. Ей стоило послушать лекарей и отказаться от беременности. Я даже предлагал ей помощь в прерывании.

— Вы общались?

— Разумеется. Она была единственным мне близким человеком. Видишь ли, я сирота, вырос в Мертвой деревне. Моя бывшая жена была дочерью моих опекунов.

Я помолчал. А что еще на это скажешь? Бьер прежде никогда со мной не откровенничал, но теперь, видимо, решил пойти ва-банк.

— Сколько вам лет?

— Всего-то пятьдесят три, — усмехнулся Бьер. — Говорить не о чем. Не две-три сотни, как, я знаю, многие напридумывали.

— Я думал — тридцать пять, — честно сказал я. — Просто молодо выглядите.

— Мне было двадцать четыре года, когда пришлось отключить организм, — вздохнул Бьер. — Но тебя это беспокоить не должно. Ты умнее и осторожнее меня в твоем возрасте, если говорить честно. Не вижу, почему бы тебе не прожить в, скажем так, естественном режиме до весьма преклонных лет, если того захочешь. Что касается женитьбы — то тут тоже никаких препятствий. За некроманта пойдет любая, кроме высших аристократок, пожалуй. Или не женись, если нет такого желания. Кодекс в этом смысле наше поведение не контролирует.

— Понял, — кивнул я.

Я и в самом деле понял. Мы уже экспериментировали с частичным умерщвлением и анимированием отдельных конечностей и даже отдельных мышц живых организмов. Не самые удобоваримые опыты, но представление о возможностях некромантии дают. Главная трудность тут состояла в том, как законсервировать убитую конечность или группу мышц, не повредив остальному организму. Чего я точно не знал до этого — что можно убить нервную систему, оставив при этом тело полностью живым. Действительно, если бы этот секрет вышел наружу, это была бы просто бомба.

Понятно, что меня не отпустят хотя бы потому, что я знаю это.

Пока Бьер говорил о поразительных возможностях некроманта по апгрейду своего тела — увеличить, например, зоркость или силу, внедрив в себя ткани и органы животных — я лихорадочно размышлял.

За три года, что я занимался тут, некромантия перестала вызывать у меня инстинктивное отторжение, которое свойственно всему живому, что боится смерти. Химические процессы есть химические процессы, смысл их бояться? Думаю, на это во многом и был рассчет. Так что после первого ужаса картина, которую рисовал Бьер, начинала казаться все более… нормальной. Ну да, насилие над личностью. Ну да, самовоспроизводимая система тоталитарного принуждения. Но… вроде бы правда все по делу? И правда ничего такого уж страшного? Только…

— Учитель, — сказал я. — Можно вопрос?

— Да, конечно, извини, что-то я сел на любимого конька, — Бьер махнул рукой. — Именно с химеризацией я больше всего и возился, пока в мою научную жизнь не ворвался ты с твоими странными идеями… Что хочешь спросить?

— А зачем все-таки это нужно? Почему нельзя контролировать некромантов как-то иначе? Почему именно убивать?

— Потому что иначе некроманты убивали бы себя сами в поисках вечной жизни, — удивленно сказал Бьер.

— И что? Вы же сами говорите, что ничего после смерти особо не меняется. Ну, убивали бы себя. Но какой от этого вред?

— Ничего не меняется сначала, — возразил Бьер. — Я не зря говорил о первом и втором этапе. Второй этап, с мертвым телом, но, скажем так, еще человеческим сознанием, тоже может длиться… насколько я знаю, почти неограниченно долго. В том смысле, что объективных ограничений нет. Пока некромант сознательно поддерживает в себе прежние человеческие качества, такие как совесть, стыд и милосердие, пока он продолжает смотреть на других людей как на людей, а не как расходники для экспериментов, он остается более-менее контролируемым и даже общественно полезным. Есть определенные техники, как задержаться на этом этапе. Одна из них — интенсивное общение с живыми людьми, особенно с молодежью. Поэтому мы горячо рекомендуем всем некромантам время от времени читать спецкурсы в Академии, даже если их повседневные интересы далеки от науки.

— Я-асно… — пробормотал я.

Так вот, оказывается, почему Академия терпела спецкурсы вроде того от господина Шейра, где он три недели по четвергам рассказывал нам про лучшие пивнушки и бордели Руниала и окрестных городов! Нет, так-то полезная информация, аудитории были битком!

— Вы сказали — почти неограниченно долго, — вцепился я в формулировку. — Значит?..

— Да, — сказал Бьер. — Потом наступает третий этап. Говорят, что рано или поздно практически все, если не погибают, перестают… скажем так, практиковать принципы человеческого общежития. И если ты думаешь, что станешь исключением, то поверь мне: все так думают. Но пока исключений не было.

— И вы тоже считаете, что станете злодеем? — усмехнулся я.

— Пока я непозволительно молод, — поднял брови Бьер. — Что станет со мной через сто или двести лет — трудно сказать. А уж через пятьсот!.. Но думаю, я, скорее, все-таки из тех, кто погибает относительно рано. Мне сложно соизмерять мое любопытство с рисками, которые оно несет. Но если я все же досуществую до этих изменений в личности… что ж, тогда я, конечно, не смогу уже испытывать благодарность к Кодексу, который не даст мне опустошить ради моих амбиций мир-другой. Но я-сегодняшний — определенно, испытываю эту благодарность авансом.