Дыхание богов - Вербер Бернард

Талия увлекает меня в свой чертог из красного мрамора. Я следую за ней до спальни с огромным ложем под балдахином на золоченых колоннах, на них водружены итальянские маски из комедии дель арте.

Со сцены, обрамленной пурпурным бархатным занавесом, она разыгрывает передо мной, передо мной одним, пантомиму: вот счастье, вот горе, вот трагедия, переходящая в ликование. Глаза ее сначала полны слез, потом сужаются, потом сияют радостью. Я награждаю ее аплодисментами.

Она низко кланяется, спрыгивает со сцены, запирает дверь спальни на ключ, сует ключ под кровать, возвращается и прижимается ко мне.

В своей последней жизни смертного я никогда всерьез не интересовался театром. Из-за необходимости выкупать места заранее, да еще втридорога, я отдавал предпочтение кинематографу.

Талия опять целует меня в лоб, и во мне просыпается драматург. Я сажусь за стол и усердно строчу.

Сочинять диалоги – какая это радость! Сплетается интрига. Все складывается один к одному.

Талия гладит меня по руке, и меня омывает волна свежести. Все так естественно! У меня такое впечатление, будто мои персонажи живут сами по себе, произносят свои, а не мои слова. Я ничего не придумываю, просто описываю то, что вижу. Никогда еще я не знал этого ощущения свободного творчества. Наконец-то я превратился в божка, владыку некоего мирка, правила которого подвластны только ему, ведь это он его создал. Меня посещает новая мысль. Вот полезный совет: «Не хотите подчиняться будущему – создайте его сами». Я вдруг осознаю, что пока не сел за эту пьесу, судьбы других людей ни разу еще не оказывались в моих руках.

Я расцеловываю мою музу в обе щеки, так я ей благодарен… Талия читает поверх моего плеча, одобряет прочитанное и привлекает мое внимание к миниатюрному театру на комоде. Она переставляет фигурки, предлагая мне вариант мизансцены. Это намек, что мне следует подумать и об этом. Вот персонажи дерутся, вот обнимаются, вот гонятся друг за другом, вот крутятся, как белки в колесе.

Талия встряхивает светлыми локонами, я вдыхаю аромат ее духов, она потчует меня красным, настоянным на маках гидромелем, чтобы придать мне сил.

Все, чего мне теперь хочется, и это меня поражает, – поселиться в этом красном чертоге в обществе моей музы и посвятить себя драматургии. Дотрагиваться до Талии, слышать ее смех, видеть и слышать полный зал – вот о чем я теперь грежу. Неужели я, так и не познав утоления в одном, теперь хочу другого? Что мне власть над миром – хочу быть владыкой над актерами. Афродита, говорите? Я предпочту Талию. У музы театра есть преимущество перед богиней любви: от нашего с ней союза рождается произведение, превосходящее нас, то самое 1 + 1 = 3, столь ценное для моего учителя Эдмонда Уэллса. Я пишу, и мне кажется, что я слышу смех сотен зрителей. Талия целует меня.

Но наши объятия прерывают не овации, а треск двери, в которую врезается плечом Фредди. Он хватает меня, пытается вытолкать наружу и в конце концов силой выволакивает меня из дворца.

– Оставь меня в покое! Что на тебя нашло?

Бывший раввин трясет меня изо всех сил.

– Ты не понял? Это ловушка!

Я изумленно таращусь на него.

– Помнишь, как мы пересекали красные земли на континенте мертвых? Тогда нас тоже соблазняли, хотели сбить с пути. Если ты здесь останешься, с твоим народом дельфинов будет покончено, про восхождение на Олимп можно будет забыть. Ты сам станешь химерой, как все проигравшие. Очнись, Мишель!

– Не понимаю, о какой опасности ты говоришь.

– Ты станешь просто мушкой, севшей на липучку, ты уже отсюда не выберешься!

Его слова доносятся до меня откуда-то издалека. Талия стоит в дверях своего дворца, нежная, манящая.

– Вспомни Афродиту, – добавляет Рауль.

Он будто пытается вытравить один яд другим.

На прощание Талия покорно машет мне рукой. Я говорю ей просто:

– Спасибо. Когда-нибудь я напишу пьесу, на которую ты меня вдохновила. И много других пьес.

Теонавты собираются перед дворцами. Наши музы оставили попытки соблазнить нас.

Мы переглядываемся. До чего странная команда! Мата Хари, бывшая шпионка и моя спасительница, американская кинозвезда Мэрилин Монро, слепой раввин Фредди Мейер – здесь он прозрел, фокусник-авангардист Жорж Мельес, изобретатель спецэффектов в кинематографе, архитектор Гюстав Эйфель, укротитель металла, и Рауль Разорбак, неуемный исследователь континента мертвых.

– Что ж, все позади, – говорит Мата Хари, как будто ставит точку в нашем приключении с музами.

Мы удаляемся от замысловатых построек из красного мрамора, расставаясь с нашими творческими устремлениями.

Раньше я не размышлял о власти искусства, но теперь обнаружил в себе театральную жилку, и передо мной открылись новые горизонты.

Оказывается, мне под силу вдохнуть жизнь в искусственный мирок, который я сам создал из чего попало.

6. Энциклопедия: самадхи

В буддизме существует понятие самадхи. Обыкновенно наши мысли разбегаются в разные стороны. Мы забываем, чем только что занимались, задумавшись о событиях вчерашнего дня или принявшись строить планы на завтра. В состоянии же самадхи человек, полностью сосредоточенный на настоящем, становится властелином собственной души. Слово «самадхи» можно перевести с санскрита как «состояние твердой закрепленности».

При состоянии самадхи чувства ничего не значат. Человек оторван от материального мира и от всех установок, у него остается единственная мотивация: бодрствование (нирвана).

Оно достигается в три приема:

– первый – «самадхи без образа». Надо представить свое сознание как безоблачное небо. Облака – черные, серые, золотистые – это наши мысли, заслоняющие небосвод. Надо гнать их по одной по мере появления, пока небо не станет совершенно ясным;

– второй – «самадхи без направления». Человек понимает, что пути, по которому ему хотелось бы пойти, просто не существует, у него не остается предпочтений. Человек представляет себя лежащим на плоскости шаром, который вопреки своей форме и функции никуда не катится;

– наконец, третий – «самадхи пустоты», состояние полного безразличия, когда нет ни хорошего, ни плохого, ни приятного, ни неприятного, ни прошлого, ни будущего, ни близкого, ни далекого. Все одинаково, все похоже, а значит, нет никакого смысла относиться определенным образом к чему бы то ни было.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия относительного и абсолютного знания, том V

7. Смертные. 14 лет

Город Олимпия, столица острова Эден, наслаждается ночной свежестью. Сверчки воспевают бесконечное лето, светлячки пляшут вокруг трех лун. Пахнет мускусом – значит, растения уже алчут утренней росы.

Я возвращаюсь к себе на виллу, по-прежнему очарованный музой Талией. Творить рядом с вдохновляющей тебя женщиной – это новый для меня опыт, воистину пленительный.

Я нахожу отдохновение в ванне, где смываю с тела всю внешнюю грязь, через такое же очищение проходит и мой дух. На этом острове со мной происходит столько всего потрясающего, что приходится регулярно устраивать себе полную очистку. Я страшился кентавров, сирен, Левиафана, грифонов, гигантского Ока, выплывшего из пустоты, – но чары юной художницы оказались еще страшнее.

Я вытираюсь, надеваю чистую тогу и, растянувшись на диване, возвращаюсь к одному из любимейших моих занятий: слежу по телевизору за бывшими клиентами.

На первом канале красуется маленькая кореянка, 14-летняя жительница Японии. Она постигает в школе искусство манги – японских комиксов, в которых действуют свои правила. Для лиц, действий, движений в ней существуют четкие стандарты. Глаза должны быть большими и круглыми, чудища страшными, эротизм ненавязчивым (слишком откровенным быть нельзя). Преподаватели хвалят Юнь Би за ее способности в области колористики и рисования. Она, конечно, остается во власти печали, но, рисуя, чувствует себя свободной, а иногда даже полностью расслабляется.