Дыхание богов - Вербер Бернард

На втором канале Куасси Куасси учится у себя в Кот-д'Ивуаре играть на тамтаме. Отец показывает ему, как подстраивать ритм под удары своего сердца, чтобы стучать дольше. На одном из этих уроков он обнаруживает, что может вести диалог с отцом при помощи своего тамтама. Оказывается, его инструмент – не просто барабан, а настоящее средство бессловесной коммуникации. Он шлепает и шлепает ладонями, чувствуя себя на одной волне с отцом, со своим племенем, с предками.

На третьем канале критянин Теотим увлекся спортом. Его грудная клетка производит впечатление на молоденьких туристок. Он обнаружил способность к плаванию под парусом, к волейболу, а с недавних пор еще и к боксу.

Короче, мои подопечные – самые обычные люди. Я настолько привык наблюдать по этому телевизору одни драмы, что забыл, что чаще всего в жизни не происходит ничего особенного. Невозможно бесконечно переживать кризисы. Сейчас мои молодые клиенты просто живут-поживают, покорившись судьбе.

Стук в дверь. Я обвертываюсь полотенцем и иду открывать. Ко мне пожаловало высокое длинноволосое создание. Я сразу узнаю ее по духам. Неужто угадала, что я все меньше думаю о ней? Потому и вернулась. На ее плече лежит одна из здешних лун.

– Я некстати? – спрашивает она.

А-фро-ди-та. Богиня любви. Абсолютные роскошь и соблазн, воплощенные в одном существе. Я чувствую, что опять превращаюсь в ребенка, и опускаю глаза, пораженный ее нестерпимой красотой. Я и забыл, какая она невероятная.

Я надеваю тунику и приглашаю ее войти. Она садится на диван. Постепенно ко мне возвращается способность на нее смотреть, я привыкаю к ее сиянию, как привыкаешь смотреть на солнце без темных очков. Ее присутствие – испытание для всех моих органов чувств, я едва держу себя в руках. Золотые ремешки ее сандалий обвивают икры и доходят до колен, ногти на ногах похожи на лепестки роз. Она слегка одергивает свою красную тогу, закидывает ногу на ногу, и я не могу оторвать глаз от ее бедер, прожигаю взглядом ее янтарную кожу, тону в ее золотых волосах, низвергающихся на красную ткань. Она моргает, ее забавляет мое волнение.

– Все хорошо, Мишель?

Мой взор упивается этим зрелищем высочайшего эстетического накала. Ее пытался воспроизвести Боттичелли, знал бы он, какая она на самом деле…

– Я принесла тебе подарок.

Она вынимает из-под тоги картонную коробку с дырочками. Изнутри доносится дыхание. Я жду, что она вынет оттуда котенка или хомячка, но меня ждет сюрприз.

Это трепещущее сердце высотой двадцать сантиметров, на человеческих ножках. Сначала я принимаю это за скульптуру, но скульптуры не трепещут, от них не исходит тепло.

– Автоматон? – предполагаю я.

Она гладит сердце на ножках.

– Я дарю такие только тем, кого по-настоящему люблю.

Я отшатываюсь:

– Живое сердце! Но это… ужасно!

– Воплощенная любовь – вот что это такое! Тебе не нравится, Мишель? – удивляется она.

– Мне кажется, что живое сердце почуяло неладное, иначе почему оно как будто сжалось?

– Как тебе сказать…

Я беру его и глажу, как испуганного котенка.

– Сердца любят, когда их преподносят в дар. Да, у этой химеры нет глаз, ушей, мозга, но у нее есть какое-никакое сознание, сердечное, так сказать. Она хочет, чтобы ее приручили.

Говоря, она потихоньку придвигается ко мне. Я не шевелюсь.

– Всем нужна любовь. Все остальное неважно.

Богиня любви прижимается ко мне всем телом. Я чувствую, какая у нее нежная кожа. Как же мне хочется ее поцеловать! Но она прикладывает к губам указательный палец.

– Знаешь, ты самый важный для меня человек, – сообщает она и материнским жестом гладит меня по лбу. – Я тебя люблю… но я не влюблена, во всяком случае пока. Сначала ты должен отгадать загадку.

Она берет мои руки и начинает их массировать.

– Я не всегда была богиней, сначала я была смертной женщиной. У меня были необыкновенные мать и отец, это они научили меня так сильно любить. Я хочу, чтобы у нас с тобой было что-то настоящее, грандиозное, а не так, ни рыба ни мясо. Настоящая любовь – вот к чему я стремлюсь. Хочешь, чтобы я в тебя влюбилась, – изволь совершать чудеса. Отгадай загадку. Напомню ее тебе: «Лучше Бога, хуже дьявола. У бедных есть, у богатых нет. Съешь – умрешь».

Она целует мои пальцы, кладет их себе на грудь. Потом берет сердце, которое, похоже, только и ждало, когда же на него обратят внимание.

– Не обессудь, сердечко, моему другу ты не очень нравишься. – она подмигивает мне. – Во всяком случае, его интересуешь не ты.

Сердечко дрожит от волнения.

Я повторяю попытку ее обнять, она уворачивается.

– Если тебе очень хочется, мы могли бы заняться любовью, но ты получил бы только мое тело, но не душу. Думаю, тебя бы это не осчастливило, а разочаровало…

– Я ко всему готов! – выпаливаю я.

– Ко всему-всему?

– Знаю, вы можете меня уничтожить, но я готов принять и это.

Она смотрит на меня со смесью веселья и удивления.

– Многие мужчины уже умерли от печали или покончили с собой от любви ко мне, но тебе я не хочу причинять зла, даже наоборот.

Она глубоко дышит.

– Теперь мы связаны навечно. В конечном счете если ты будешь хорошо себя вести, то мы сможем, быть может, пережить момент экстаза.

После этих слов она встает, прижимается ко мне, забирает свое живое сердце и уходит.

Я чувствую себя болваном. Внезапно меня посещает странная мысль: вдруг это сердце принадлежало кому-то из ее отвергнутых возлюбленных? Одному из тех, кого она «любила, но в кого не была влюблена»? Меня бросает в краску, мои щеки буквально горят. Никогда еще я не чувствовал такого смятения. Это же она хуже дьявола и сильнее Бога… Съем – умру.

В дверь опять стучат, да так громко, что я подскакиваю. На сей раз это Фредди – всклокоченный, перекошенный. Он с трудом выдавливает:

– Скорее! Мэрилин пропала…

Я бегу следом за ним. Мы собираем на поиски соседей и друзей. Мы носимся по всем улицам и улочкам Олимпии, забираемся даже в незнакомые ее углы. Сатиры, херувимы и кентавры заглядывают вместе с нами за памятники и статуи, шарят в кустах.

– Мэрилин, Мэрилин!

Ко мне возвращается предчувствие, которое мучило меня в мою бытность смертным, когда я смотрел на объявления о пропавших детях, мальчиках и девочках, намеренно состаренных компьютером, с номером телефона для звонка родителям. Те умоляли похитителей откликнуться с экранов телевизоров и на радиоволнах. Позже об этих детях переставали говорить, объявления на стенах постепенно жухли и истрепывались, шло время, о пропавших забывали.

– Мэрилин, Мэрилин!

Мы прочесываем город. Из-за большой яблони на его центральной площади появляется робкое существо. Это ангелочек, прозванный мною Мушкой, девочка-мотылек сантиметров в двадцать росточком, нервно бьющая длинными синими крылышками. Опять она старается что-то объяснить мне жестами, манит меня за собой, в сады на севере города. Там журчат, выбрасывая изогнутые переливающиеся струи, большие скульптурные фонтаны.

– Ты знаешь, где Мэрилин?

Мушка не летит, а скорее мечется, я бегу за ней. Эта малютка – одна из первых, кого я повстречал в Эдене. Надо будет попытаться понять, что связывает меня с этой крылатой принцессой.

Мы пересекаем сад, другой, третий. Наконец я вижу среди стеблей гладиолусов сандалию. Она надета на женскую ступню. Потом у меня выходит разглядеть лодыжку, икру, колено, бедро, туловище и воздетую к небу руку со скрюченными пальцами. Мэрилин Монро хрипит – такие звуки может издавать животное, но не человек.

Я падаю на колени, тяну ее на себя и отшатываюсь при виде зияющей у нее в животе дыры. Сколько же раз этой душе уготовано умереть?

Вокруг никого, только мы с ангелочком. Я подбираю сухую ветку и поджигаю ее своим анхом, получается факел. При его свете я вижу, во что превратилось лицо самой знаменитой актрисы всех времен. Неужели уже поздно? Я кричу изо всех сил:

– Она здесь! Сюда скорее!

Я размахиваю своей горящей веткой. Актриса открывает глаза, она жива. При виде меня она с улыбкой бормочет: