Дыхание богов - Вербер Бернард

– Мишель…

– Тебя спасут, не волнуйся.

Мне страшно даже взглянуть на ее огромную рану. Она продолжает бормотать, рот кривится в улыбке.

– Любовь – меч, юмор – щит…

– Кто на тебя напал?

Она хватает меня за руку:

– Это был он… богоубийца…

– Ну да, богоубийца. Кто он?

– Это… это…

Она не может договорить, смотрит на меня расширенными глазами и на последнем вдохе произносит:

– Л…

Но ее взор гаснет, пальцы перестают стискивать мою руку, губы смыкаются.

Вокруг нас уже теснятся боги, Фредди обнимает свою бездыханную подругу:

– НЕЕЕЕЕТ!!!

В его объятиях она кажется тряпичной куклой.

– Она успела назвать тебе убийцу? – спрашивает меня Рауль.

– Не имя целиком, а только первую букву, Л, и то я не уверен…

– Бернар Палисси тоже попытался выговорить имя на «Л», – напоминает Мата Хари.

– Вдруг это просто определенный артикль? – ворчит Рауль. – Тогда это может быть кто угодно. Мы даже пола не знаем, вдруг это женщина?

– «Эль» – одно из имен Бога на древнееврейском, – подсказывает Жорж Мельес.

– А еще это могло быть слово aile [2], – замечает Сара Бернар.

Странно и стыдно, что гибель Мэрилин оставляет меня почти равнодушным. Наверное, потеряв Эдмонда Уэллса, моего наставника, я смирился с мыслью, что всех нас перебьют одного за другим. «Здесь все недолговечно…»

– Вычитаем: 84–1 = 83. Осталось всего 83 ученика. Кто будет следующим?

Вопрос задал Жозеф Прудон, мы не обращаем на него внимания.

– Давайте искать общий знаменатель для всех жертв, – предлагает Мата Хари.

– Все просто, – откликается Рауль. – Раз за разом гибнут лучшие ученики. Беатрис, Мэрилин… Они входили в первую тройку.

– Кому может быть выгодно убивать хороших учеников?

– Плохим, – отвечает, не раздумывая, Сара Бернар, указывая пальцем на анархиста-француза, удаляющегося без малейшего признака огорчения.

– Помнится, когда я еще был смертным, в последнем моем воплощении на Земле–1, у меня в лицее был класс, в котором группа самых плохих учеников с наслаждением гнобила лучших: загонит «ботаника» в угол и давай его лупить. Преподаватели опасались, как бы эта банда не проколола им покрышки или вообще не набросилась на них с кулаками в разгар урока, и не смели вмешиваться. Они даже ставили этому хулиганью хорошие отметки. Вот она, «власть разрушительной силы». Спокойствия ради ей уступают.

– Или это, наоборот, кто-то из хороших учеников, желающий любой ценой выбиться в первые и победить, – продолжает Мата Хари. – Он убивает тех, кто отделяет его от окончательной победы.

– У кого сейчас самые лучшие отметки?

Мата Хари припоминает последний пьедестал почета.

– Первый – Клеман Адер, за ним идем почти ноздря в ноздрю я и…

– Прудон, – заканчивает за нее Рауль.

Фамилия анархиста у всех нас на кончике языка. Как равнодушно он бросил: «Вычитаем…»

– Нет уж, обвинить его было бы слишком просто, – возражает Жорж Мельес. – Он обгоняет всех игроков в своей группе, зачем ему рисковать и идти на убийство?

Шум крыльев заставляет всех задрать голову. Афина приземляется на своем крылатом коне, спрыгивает на землю, над нами проносится ее сова. Мы стоим молча, богиня правосудия обращается к нам громовым голосом:

– Богоубийца бросил нам новый вызов и боги снова гневаются! – провозглашает она.

Она подходит к мертвому телу. Подоспевшие кентавры оттирают Фредди от тела возлюбленной, поднимают ее с земли, кладут на носилки и быстро накрывают одеялом.

– Участь Атласа была бы слишком легкой карой для убийцы из вашего числа. Атлас в конце концов привык. Значит, наказание должно быть еще более тяжелым. Я искала и нашла: мы обречем его на Сизифовы муки. Подобно Сизифу, он будет вечно толкать свой камень вверх по горному склону.

Ее речь встречают негромким ропотом.

– Я помню, что идею пытки бесполезным трудом в свое время подхватили нацисты. В своих концентрационных лагерях они заставляли узников таскать по кругу тяжелые бетонные блоки или перемещать кучи камней, а потом тащить их на прежнее место. Любое дело, даже причиняющее боль, можно вытерпеть, если в нем есть смысл. А вот если лишить дело всякого смысла…

– Вы сможете понаблюдать за этим наказанием вблизи. Ваш лекционный курс завершен, дальше вами займутся внештатные преподаватели. Первым из них станет Сизиф.

Сказав это, богиня пришпоривает своего Пегаса и устремляется на вершину Олимпа. Фредди, стоящий рядом со мной, сражен утратой своей невесты-звезды. Он едва держится на ногах от горя, мы подпираем его с четырех сторон.

– Выше голову, – бормочет Рауль, – мы вернем ее тебе.

Раввин не отзывается, и мой друг объясняет ему, что актриса уже, наверное, превратилась в химеру: в птицу лирохвоста, в единорога, сирену. С острова она никуда не денется. Здесь, по принципу химика Антуана Лавуазье, «ничего не пропадает, ничего не создается, все превращается».

8. Энциклопедия: видение

Если всю историю человечества сжать в одну неделю, то один день будет эквивалентен 660 миллионам лет.

Представим, что наша история начинается в 0 часов в понедельник с появлением Земли как твердой сферы. В понедельник, во вторник и утром в среду ничего не происходит, а вот в полдень среды зарождается бактериальная жизнь.

Четверг, пятница, утро субботы: размножение и быстрое развитие бактерий.

Днем в субботу, где-то в 16 часов, появляются первые динозавры, исчезающие через пять часов. Более мелкие и уязвимые живые существа расселяются где и как попало, рождаются и исчезают, остаются только случайно выжившие при природных катаклизмах.

В ту же субботу, за три минуты до полуночи, возникает человек. За четверть секунды до полуночи вырастают первые города. За сороковую долю секунды до полуночи человек сбрасывает первую атомную бомбу и удаляется от Земли, чтобы ступить на Луну.

Мы воображаем, что история наша тянется уже долго, но на самом деле в качестве «современных разумных существ» мы существуем какую-то сороковую долю секунды перед окончанием недели, что успела просуществовать наша планета.

Эдмонд Уэллс, Энциклопедия относительного и абсолютного знания, том V

9. Сон о дереве

Пробуждение далось мне нелегко. Ночью мне снилось, что я очутился на многолюдной улице Нью-Йорка, меня толкают горожане, бегущие в разные стороны. Я обращаюсь ко всем с вопросом: «Кто-нибудь меня знает? Кто-нибудь может хоть что-то рассказать обо мне? Кто-нибудь знает, кто я, почему я здесь?» Оказавшись в конце концов на крыше какой-то машины, я ору: «Кто знает, кто я, почему существую, а не превращаюсь в ничто?» Кто-то останавливается и кричит в ответ: «Не знаю насчет тебя, а вот насчет меня ты можешь знать». Другие начинают спрашивать друг друга: «Ты не знаешь, кто я такой? А кто ты? Не знаешь, зачем мы здесь? Вот ты, ты не знаешь, зачем я существую? Кто владеет всей этой информацией?» Появляется Эдмонд Уэллс, он говорит: «Решение в дереве». И он указывает мне на большую яблоню в центре Олимпии. Я подхожу к ней, касаюсь ее коры – и меня как бы всасывает внутрь дерева. Я превращаюсь в… белый сок, теку к корням, там напитываюсь микроэлементами и поднимаюсь вверх по стволу, по коре, к ветвям, добираюсь до листвы, распространяюсь по зеленым жилкам, вбираю свет, спускаюсь и растекаюсь по всему дереву в виде жидкости, так я соединяю корни с верхними, самыми тонкими ветвями.

Ассоциативное мышление. Сок превращался в сгустки, в клетки, в человечество. Я представил, что корни дерева – это его прошлое, ветви – будущее. Я циркулировал по ветвям как по вариантам человеческого будущего. Я сновал взад-вперед, от ствола к ветвям, меняя варианты будущего, просто скача с ветки на ветку. Мне были видны последствия каждого выбора. Плоды превращались в варианты нашей планеты, это немного напоминало миниатюрные миры, которые я видел у Атласа.