Кому много дано. Книга 4 (СИ) - Каляева Яна

Луч выхватывает из темноты разноцветные комья — все, что осталось от роя дрожнецов, которых мы накрыли краской.

— Красиво вы тут намусорили, — замечает гном, перешагивая через туши. — Аж завидки берут, что пропустил все веселье.

— Ничего, еще наверстаешь, — бурчит Коля. — Жопой чую, скучать никому не придется… «Если мы хотим пользоваться миром, приходится за это сражаться».

Однако, раздухарившийся дядюшка с Гомера переключился на Цицерона!

Калитка в бетонном заборе распахнута настежь.

— Не останавливаемся, — командую я. — Пройдем по территории так быстро, как только сможем.

Мы протискиваемся через бесполезную вертушку и ускоряем шаг. Гром на воздушной подушке подпрыгивает, лязгая металлом, но Коля держит магию, стиснув зубы. Шар бросает длинные дергающиеся тени на стены склада. Стены в каких-то подтеках, которых я раньше не замечал. Или они всегда здесь были, просто сейчас, в этом мертвенном свете, кажутся зловещими?

Из темноты долетает звон — высокий, пронзительный и неприятно знакомый. Кажется, что воздух крупно вибрирует.

— Снова дрожнецы! — шепчет Коля. — Твою ж Галадриэль…

Из мрака вырываются переливающиеся синевой тени с хоботками-штопорами и фасеточными глазами, в которых отражается наш хилый эфирный шарик.

Щука вскидывает монтировку и принимается сбивать тварей на лету. Я отмахиваюсь доской — дрожнецы впиваются в дерево, пытаясь пробить его насквозь. От наших ударов твари лопаются, брызгая слизью. Асфальт покрывается темными пятнами.

Коля медленно взмахивает рукой. Воздушная волна сбивает тварей, швыряет их в стену склада. Они разбиваются, как перезревшие фрукты, оставляя мокрые следы на кирпичах. Но из-за угла уже вылетают новые.

И если бы только они.

Из темноты выступает уже знакомая фигура. Высокая, белая, как фарфор, она замирает чуть поодаль, беззвучно шевеля губами.

— Полудница, — выдыхает Щука. Голос у него севший, чужой. — Не слушайте! Ерш вашу медь, не слушайте, не дайте вытрахать свои мозги!

Поздно.

В голову вползает голос — теплый, почти родной. От него немеют руки, расслабляются мышцы, хочется закрыть глаза и провалиться в эту ласковую пустоту. «Сколько вас? Куда спешите? Зачем тащите мертвеца?».

— Он… Гром… не мертвый, — бормочу я.

«А какой? Зачем он вам? Куда ты бежишь? Зачем кого-то спасать, если здесь нет той девушки, если ты сам отослал ее прочь?».

Вопросы множатся, лезут в мозг, высасывают волю. Я чувствую, как пальцы разжимаются, доска падает на асфальт. Коля рядом со мной застыл столбом, глаза остекленели, губы беззвучно шевелятся — пытается ответить. Гром шмякается на землю, но мы этого даже не замечаем. Мы слушаем и тонем — нет ничего важнее, чем ответить на эти вопросы!

— А ну цыц, стерлядь! — орет Щука. — Завалила хлебальничек! Кто в доме хозяин⁈

Кхазад рвется вперед, его монтировка врезается в фарфоровую голову. Звук — как от разбившейся вазы. Тварь взрывается белой пылью, и вопросы мигом смолкают. В моей голове звенит пустота, но теперь это хорошая пустота, чистая.

Коля вцепляется в амулет, отбрасывает его и тут же судорожно хватает следующий. Припоминаю, что Немцов на лекциях рекомендовал не злоупотреблять эфирными накопителями во избежание жесткого отката. Но сейчас важнее дойти.

— Щука, а на твой мозг что, полудницы эти не действуют? — Коля ухмыляется бледными губами. — Так и знал, что в башке у тебя чугуний…

— Сам ты чугуний, — обижается Щука. — Просто в отличие от вас, желторотиков, я женат был. Счастливо. Четыре раза. И каждая следующая жена, дай им всем Илюватар здоровья, мозги выносила пуще прежней. У меня муми… иммунитет против вопросов этих. «Где шлялся?» «Куда дел деньги?» «Почему елку не вынес, лето на дворе?» Тьфу, куда этой унитазообразной до моей Миррочки, когда у нее не тот день календаря…

Коля наконец поднимает Грома, мы движемся вперед. Уже через десяток шагов шарик выхватывает из темноты такое, что желание шутить у всех враз пропадает. Человек в форме охранника сидит, привалившись к стене, и смотрит перед собой остекленевшим взглядом. Лицо умиротворенное, почти счастливое. Подскакиваю к нему, прикладываю пальцы к шее — пульса нет. Снимаю с тела автомат, проверяю магазин — пустой, мужик успел пострелять перед смертью. Хлопаю по карманам форменной куртки — запасного рожка нет, их никто никогда по территории не таскал…

— Валим! — командует Щука.

Как можно быстрее проходим столовую, учебный корпус. До казарм «Буки» остается всего ничего, когда свет выхватывает еще одно тело. Тоже охранник, совсем молодой. У него разодрана грудная клетка, по следам огромных когтей сразу ясно, чья эта работа…

Омутница выпрыгивает из темноты. Эта крупнее, более матерая, с подпалиной на боку. Шерсть стоит дыбом, глаза горят желтым огнем, из пасти капает слюна, прожигающая асфальт.

Она припадает к земле и тут же прыгает — прямо на Грома. Коля взмахивает рукой — воздушный кулак сбивает омутницу с траектории, она кувыркается в воздухе и врезается в стену, выбивая фонтан кирпичной крошки. Но тут же вскакивает, когти скребут по бетону, глаза горят ярче прежнего.

— Сдохни! — ору я, замахиваясь доской.

Доска врезается в морду, разлетается в щепки. Тварь даже не замечает. Щука бьет монтировкой — попадает в бок, вырывает кусок шкуры, но омутница только еще пуще звереет. Она бросается на гнома, и он едва успевает откатиться в сторону — когти царапают асфальт на ладонь от его башки, оставляя глубокие борозды.

Коля снова собирает воздух в кулак, но видно, как ему тяжело — резерв на исходе, носилки и свет вымотали мага. Удар выходит слабым, лишь сбивает тварь с ног, но не вредит ей всерьез. Она вскакивает, трясет башкой. Идет на нас. Эфирный шар мигает, вот-вот погаснет.

Я лихорадочно оглядываюсь.

Вокруг — стены, асфальт и груда мусора. В мусоре блестит что-то металлическое… арматурина! Хватаю — холодный металл впивается в ладони. Ору:

— Щука! Отвлеки ее!

Гном бросается на тварь, размахивает монтировкой, орет, матерится, прыгает перед ее мордой. Омутница щелкает зубами, царапает его по руке — гном вопит, отскакивает, уворачивается.

Я забегаю сбоку. Всаживаю арматуру твари под ребра, туда, где должно быть сердце. Она воет, дергается, пытается отбросить меня, но я не отступаю. Давлю всем весом, проворачиваю железку, чувствуя, как хрустит что-то внутри. Горячая кровь заливает руки.

Тварь заваливается на бок, суча лапами по асфальту. С минуту дергается и пытается встать, но силы оставляют ее. Глаза тускнеют, и она затихает.

Щука сидит на земле, зажимая прокушенную руку. Кровь сочится сквозь пальцы, но он улыбается.

— А ты хорош, Егорка, — сипит он.

— Ты тоже, — отвечаю я, протягивая ему руку. — Вставай. Надо идти.

Коля едва держится на ногах, так что Грома мы просто хватаем под мышки и тащим к корпусу «Буки» волоком — импланты звенят по асфальту. До крыльца тридцать шагов. Двадцать. Десять.

— Эй, откройте! — ору. — Это Строганов!

Накатывает ужас — что если ребята укрылись не в корпусе? Или еще хуже — они в корпусе, но уже… не могут открыть?

Внутри — ни звука. Дергаю дверь — не заперта. Колин световой шар почти мертв — запускаю свой. Он разгорается несколько кошмарных секунд, потом вижу, что в холле погром: всюду валяются разодранные матрасы, обломки мебели… но тел нет.

Спокойно, Строганов. Куда могли уйти мужчины? Конечно же, защищать женщин! Хорошо, до «Ведьм» недалеко… Импланты Грома стучат о растрескавшийся асфальт. Рядом Щука тянет обессилевшего Колю.

Когда я стучу в дверь «Ведьм», сердце бьется где-то в районе горла — и не только от физического напряжения. Потом из корпуса доносится топот и скрежет замка. Дверь распахивается, чьи-то руки втягивают нас внутрь.

В холле тесно, здесь все, и девчонки, и пацаны. Под потолком два слабых эфирных шара, так что не сразу распознаю всех. Мелькает рыжая макушка Аглаи, слышится командный голос Фредерики, Гундрук перекрывает собой проход. От вида каждой следующей знакомой рожи становится легче дышать.