Кому много дано. Книга 4 (СИ) - Каляева Яна

После короткой внутренней борьбы киваю:

— Ладно. Продолжай.

Ну не Карасеву же роль я тут хочу исполнять, с запретами и цензурой?

И Юсупов продолжает выступление. Язык у него хорошо подвешен: парень в нескольких тезисах формулирует всю ситуацию, как она развертывалась и какая она сейчас.

— А теперь я скажу о том, о чем не хотят говорить Строганов и Макар Ильич.

Борис грустно усмехается:

— Не хотят, потому что они благородные люди, без иронии. Поэтому скажу я.

Мы с Егором глядим друг на друга, как два дурака — один на сцене, другой в зале.

Юсупов рубит правду-матку:

— Егору, чтобы увидеть Владык Изгноя и говорить с ними о строгановском договоре, нужны дары. И дары аномалия принимает только одни.

Выждав паузу, он размеренно перечисляет:

— Память. Воспоминания. Эмоции. Именно эти вещи госпожа Гнедич выудила у части воспитанников — шантажом. Повторяю, Егору они тоже нужны, чтобы вообще добраться до королей-болотников и попытаться противостоять своей бабушке. Лично я, — Юсупов коротко, по-военному кивает аудитории, — намерен помочь Егору.

Он поднимает лист А4.

— Это экземпляр договора с болотниками. Сюда можно вписать что угодно — и вы это потеряете. Но, если таких даров наберется много, мы сможем помочь товарищу. Бланки есть у Степана Нетребко. Кстати, именно он рассказал мне об этой коллизии — и я считаю, что в этот раз совершенно правильно сделал.

— Не надо, бляха-муха, ничего подписывать! — ярится Егор. — Блин! Степан! Борис!!! Короче, не надо, ребята! Мы вам специально говорить не хотели! Я САМ!

Вскакивает Аглая, отбрасывает от лица рыжие волосы.

— Ну уж нет, Егор! Ты уж, пожалуйста, оставь за мной право распорядиться моими воспоминаниями, какя́этого хочу. Я хочу — вот так.

Ее, неторопливо поднявшись, поддерживает Карлос:

— Все верно, Егор! Я тебе еще в Изгное сказал: ты должен спасти свою маму, понял? И тогда же нам тот трактирщик, Кыштыган, слил инфу: подарки нужны. Типа, жертва. Так у них в Изгное работает. Так что это даже не новость, братуха. Дай нам тебе помочь — по нашему собственному решению, — и прими спокойно, что не всегда ты главный герой.

…Кажется, теперь точно настала пора вмешаться.

Хлопаю ладонью по столу, графин подпрыгивает:

— Ти-ши-на! Да уж, Борис, устроил ты самоуправление, ничего не скажешь. Но давайте без бардака. Юсупов выступил, Строганов отнесся. Реплики от Разломовой и Карлова — прозвучали. Я вижу, Фонвизина хочет что-то сказать, за ней тянет руку Личутин. Прошу.

Фредерика встает, брови в линию.

— Я хочу очень важную вещь сказать. Подписание договора — добровольное, если не хотите — вас никто не осудит. Я вот, например, специально не буду подписывать. Кто тоже не хочет — это нормально.

— Верное уточнение, Фредерика, спасибо. Аверкий?

Тот поднимается, теребит ворот куртки.

— У меня маленький вопрос. Я-то хочу Егору помочь, вот только… Йар-хасут ведь потом за этими воспоминаниями придут? Ну то есть, будет как в этот раз, с Инцидентом, порталами, монстрами?

Опять наступает тишина.

— Я думаю, что на этот вопрос должен ответить Строганов, — говорит Борис.

Егор только машет рукой. Вид у него обалдевший: одновременно убитый и радостный.

— Нет, ребят… Прорыва не будет, монстры за вами не явятся. Это были… побочные спецэффекты от Олимпиады Евграфовны. Могу гарантировать. Ваши воспоминания… они будут вручены иным образом и не совсем тому адресату.

— Тогда я с радостью кое-что напишу, — звонким голосом говорит Аверка. — Дайте мне бланк.

— И мне!

— Мне сюда тоже дайте!

Я со сцены мрачно гляжу, как воспитанники вписывают что-то в бумаги. Не все, далеко не все. Но те, кто пишут, совершают это по доброй воле.

Хотя дело, конечно, не только в ней. Одной доброй воли мало! Дело еще и в мозгах. Именно по этой причине я и был против, не хотел, чтобы кто-то просил других воспитанников о помощи Строганову. Потому что у них мозгов еще маловато!

…Но, в свою очередь, они не спросили меня. И это тоже их право — набивать свои шишки, храбро наступая на грабли.

Наконец, у Степки в руках оказывается приличная стопка заполненных бланков. Пожалуй, этого действительно хватит Егору, чтобы оплатить вход к Владыкам.

«Добровольная жертва ценнее недобровольной» — сказал нам Ялпос.

Ну а совсем без жертвы бывает никак.

Теперь у Егора есть все: и камень, и входной билет. И конкретная цель визита, которую указал бывший Сопля.

Степка, сгорбившись, идет к Егору.

Протягивает свернутые в трубку листы.

Вроде бы, торжественный момент, ура! Но большинство воспитанников хмурые, Степка тоже.

Это хорошо, что хмурые. Больше шансов, что мозги включали, когда заполняли бумажки.

— Ну это… Кому много дано, с того много спросится, — тихо произносит Степан, передавая листы Егору.

Глава 17

Я, Егор Строганов

И вот медблок, родимый.

Попискивает аппаратура для эфирной стабилизации — похожа на старый системник со старым ламповым монитором и гроздью проводов с присосками. Присоски все снова на мне. В правой руке — игла капельницы.

На соседней — пустой — кровати нагло дрыхнет Лизавета.

Входит Немцов.

— Как здоровье, боец?

— Нормально.

— Ну да, вроде порозовел. А не передумал вообще?

— Макар Ильич, только снова не начинайте.

— Ладно, прости, Егор. Это меня Прасковья всю ночь колупала. В общем, все готово для ритуала.

Прячу усмешку. Всю ночь, значит… Кстати, докторица наша больше не выглядит женщиной с разбитым сердцем. А у Немцова на запястье нет тюремного браслета. Ну да, он же дворянин, значит, дело о его помиловании за проявленный в Инциденте героизм было рассмотрено в ускоренном порядке, без волокиты.

Как, кстати, и мое — адвокаты от «Шварцштайн и Айзенфауст» приезжали три раза, судебное заседание пройдет послезавтра в Омске, мне уже заказан транспорт. Но это формальность — адвокаты уверяют, что я выйду из зала суда свободным и полностью оправданным, даже браслет там же снимут, в суде есть специальное оборудование. Уже подготовили заявление на истребование от Государства компенсации за судебную ошибку. Это хорошо, средства колонии нужны всегда — на приличное жилье для сотрудников, например, а то нельзя же требовать от разумных человеческого отношения к работе и при этом содержать их в скотских условиях.

Это все очень славно, но пока у меня есть тут незавершенное дело, я не могу считать себя свободным.

А Немцов — он может, наверное.

— А вы уже небось чемоданы пакуете, Макар Ильич?

— Чемоданы? Хм… Право же, какие у арестанта чемоданы? Все мое имущество — памятная кружка. Только не дело это — бросать класс за неполный год до выпуска. И с самоуправлением все только началось, заглохнет же без меня… В общем, Ученой Страже придется обождать.

— Понятно… Спасибо.

Появляется Прасковья Никитична. Окидывает Немцова нежным взглядом, а потом меня — критическим. Извлекает иглу из вены.

— Локоть сожми! Голова не кружится?…Лизка, брысь с кровати!

— Не кружится.

— Ладно, вставай потихоньку. В глазах не темнеет?

— Нет.

— Одевайся. Сейчас тебя через систему оформлю — и можно в корпус.

Встаю на ноги, натягиваю штаны, ботинки и куртку.

Все нормально. Вторая мощная кровопотеря за короткий период — на Земле я бы просто откинулся. Хорошо жить в мире меча — я сам видел меч Гундука! — и, главное, магии.

— Пелагея Никитишна, спасибо. А можно перед уходом в корпус чего-нибудь перекусить?

— Спрашиваешь! Не можно, а нужно! Первым делом — сладкий чай с сухарями, простые углеводы нужны. На обед бы тебе, конечно, говядины… Но и куриные котлетки на пользу пойдут.

— Пойду чайник поставлю, — говорит Макар, и выходит за дверь — в дежурку.

Пелагея стучит ноготочками по планшету.

— А я в уборную, — говорю я самым спокойным голосом, и опять добавляю, не удержавшись: — Спасибо.