Час тьмы - Эрскин Барбара

Зачем же Лоренс тогда поехал? Люси помнила его улыбку, загадочное подмигивание, палец, приложенный к губам, и последние слова: «Я недолго». Картину он с собой не взял и с профессором встречаться явно не собирался. Так куда же он ездил? Этот вопрос бесконечно крутился в голове Люси. Некоторое время она предполагала, что Лари отправился покупать ей подарок на день рождения. Это могло объяснить подмигивание. Но тогда получалось, что он умер в поездке, которую предпринял ради жены, а она не могла вынести этой мысли. День рождения был всего через несколько дней после аварии, и Люси пыталась выбросить смутную догадку из головы. Теперь она никогда не узнает правды. Через пару недель профессор прислал ей письмо с соболезнованиями и предложил как-нибудь позже, когда она будет готова, заехать и посмотреть на портрет прямо в галерее. Люси не ответила, хотя подозревала, что вместо нее ответил Робин.

Милый Робин. Ей пора собраться с духом. Нужно жить дальше. И придется посмотреть в лицо фактам: ей, скорее всего, будет не по карману оплачивать услуги ассистента; возможно даже, она больше не сможет содержать галерею, пусть и при наличии гранта. Взглянув в висящее на стене у двери зеркало, Люси вздохнула. За последние три месяца она сильно потеряла в весе. Лицо, всегда худое, с высокими острыми скулами, заметно осунулось, темные глаза выделялись на фоне бледной кожи. Длинные прямые темные волосы были собраны на затылке в неопрятный хвост, который Ларри не одобрил бы.

В студии царил полумрак, обращенные на север слуховые окна были закрыты шторками. Комната тянулась от одной стены дома до другой, фасадные окна выходили на улицу. Люси подняла жалюзи, чтобы осветить заднюю часть студии, и решительно повернулась к мольберту. Эвелин Лукас – если это и правда была она – изобразила себя сидящей на воротах деревенского забора. Молодая, лет двадцати с небольшим, одета в бежевые бриджи и рубашку в мелкую сине-белую клеточку, поверх которой на плечах завязан синий джемпер; распущенные светлые волосы с медовым оттенком развеваются на ветру. Темно-синие глаза пронзительно смотрели с холста, притягательные, даже бросающие вызов, побуждающие зрителя – к чему?

В углу картины, занятом изображением синего неба с рваными серыми облаками за плечами художницы, был чистый пятачок, который Лоренс начал освобождать от наслоений. Люси подошла ближе и стала рассматривать холст. Ларри, должно быть, что-то заметил там и потому засомневался в происхождении портрета. Но что это было?

– Все хорошо?

Голос Робина из-за спины заставил Люси вздрогнуть. Ассистент стоял в дверном проеме. Она не слышала, как он вошел в галерею.

Люси кивнула.

– Ты не знаешь, что навело Ларри на мысль, будто это не Эвелин Лукас?

Робин приблизился и встал рядом.

– Понятия не имею.

Некоторое время они молча разглядывали картину. Почти не возникало сомнений, что это Эвелин. У Люси имелись фотографии художницы, и изображенная на них женщина была невероятно похожа на героиню картины. Лоренс приобрел полотно на аукционе всего за несколько недель до смерти. В каталоге оно значилось как «Портрет неизвестной», но когда муж с ликованием принес его домой, то поведал Люси о своих подозрениях: весьма вероятно, что это работа Лукас, пропавшая в начале 1940-х. Она продавалась душеприказчиками одной пожилой дамы, у которой не осталось прямых наследников, и прошлое картины, насколько было известно, осталось загадкой. По словам Ларри, он купил холст наугад, да и просили за него гроши.

Робин сложил на груди руки и прищурился.

– Кто бы ее ни написал, мне кажется, картина чудесная.

Люси улыбнулась.

– Мне тоже.

Робин взглянул на нее.

– У тебя точно все в порядке?

«Куда же отправился Ларри, если профессор отменил встречу?» – с отчаянием думала Люси. Она терпеть не могла, когда муж уезжал один. Но в тот раз он настаивал, что ему нужно отлучиться, и не захотел взять ее с собой.

Когда через несколько часов в дверь постучали полицейские, Люси им не поверила. Что Ларри делал на пустынной дороге по пути в Питерсфилд? Зачем свернул с шоссе? Куда он направлялся?

Что именно произошло, так и не выяснили. Судя по следам шин, его занесло; кроме того, имелись свидетельства, что он врезался в другую машину, но огонь уничтожил все улики, которые могли бы пролить свет на причину аварии. Скорее всего, Ларри умер еще в результате столкновения с деревом. В базе данных пострадавших на дорогах автомобилей не нашлось машины, соответствующей сохранившимся следам краски. Удалось лишь установить, что она черного цвета, вероятно «форд». Сколько черных «фордов» на юге Англии? Люси было все равно. Никакие улики не могут вернуть Ларри – ее безупречного, обожаемого, талантливого мужа.

Люси отвернулась от картины и посмотрела на Робина. Невысокий, упитанный, слегка лысеющий и с очаровательнейшей улыбкой, Робин Касселл в последние три месяца служил ей поддержкой и опорой. При жизни Ларри он приходил работать в галерею по утрам два-три раза в неделю, чтобы дать хозяевам возможность реставрировать картины в мастерской, посещать аукционы или ездить по стране в поисках новых полотен. Через три недели после похорон галерея открылась снова именно по предложению Робина, и с тех пор он начал приходить каждый день. «Пока ты не встанешь на ноги», – сказал он, обнимая Люси.

Догадываясь о ее финансовых проблемах – ни ее родители, ни родные мужа не в состоянии были помочь деньгами – и зная, что Ларри не оставил завещания, ассистент отказался от зарплаты. Однако так не могло продолжаться. Как бы Робину ни хотелось поддержать молодую вдову, нельзя же вечно эксплуатировать парня. В средствах он не нуждался; как шутливо выражалась Люси, он был богатый наследник: получил после смерти родителей большой дом и выгодно его продал. Кроме того, время от времени Робин помогал в работе своему другу Филу, который держал книжный магазин в центре города. Но совесть все равно мучила Люси. До сегодняшнего дня.

– Я получила грант, Робин, – тихо произнесла она и снова повернулась к картине. – Утром пришло письмо. Что мне делать?

– Писать книгу, голубушка. – Робин улыбнулся. – Ради Лола. – Так ассистент называл владельца галереи, своего начальника и друга. – И нашей Эвелин.

– Не знаю, справлюсь ли я без мужа. – Люси заморгала, сдерживая слезы, которые теперь все время наворачивались на глаза.

– Справишься. Обязательно. Кто же еще выяснит, ее ли это картина и она ли на ней изображена?

– Профессор Соломон в два счета определит.

– Возможно. – Ассистент отступил, не отводя взгляда от холста. – А может, и нет.

– Ты попросил его не приезжать, Робин?

– Я сказал, что мы свяжемся с ним, когда будем готовы.

– Спасибо.

– Так что все зависит от тебя, Люси. Бери деньги и начинай собирать материал. Галерею оставь на меня, по крайней мере на время. Ты же знаешь, мне нравится здесь работать. – Робин развернулся и направился в кухню. – Ты сегодня завтракала? – бросил он через плечо.

Люси пошла за ним и закрыла дверь студии.

– Не хотелось.

– Ну а я проголодался, так что пойду сделаю нам тосты с апельсиновым джемом и кофе, а потом ты начнешь составлять план исследования. Ладно?

Люси тускло улыбнулась и едва слышно отозвалась:

– Может быть.

– Никаких «может быть». Надо начинать жизнь заново, и вот тебе работа, ради которой стоит вставать по утрам. Ты же знаешь, дядя Робин всегда прав.

Люси подошла к рабочему столу и взяла письмо в руки. Снова перечитала его и подняла глаза на Робина.

– Я подумаю, хорошо?

Тяжелее всего было вечерами, когда галерея закрывалась и Робин уходил домой к Филу, а Люси оставалась в квартире одна. Поначалу вокруг всегда были люди: семья, друзья, родственники Лоренса – все поддерживали ее; но постепенно они стали появляться реже и реже. Ни у нее, ни у Ларри не было братьев и сестер; родители обоих жили далеко, и в каком-то смысле Люси это устраивало. Ей нужно было время побыть одной, подумать и погоревать.