Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Бороться со скукой помогал молодец, устроивший театр одной инсценировки с одним актером. Он равно высокоталантливо изображал юного Гокинса, доктора Ливси и пирата Джона Сильвера, пел «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» и во время очередного представления, войдя в раж, утопил сложенную на краю ковра одежду патрона. Сапог-скороход и ушанка-невидимка тут же были выловлены, но соленая вода не прошла для ушанки даром. После купания она то срабатывала, то не срабатывала, а то делала Сидорова полупрозрачным. Жуть!

Двенадцатый день начался с акул. Они ходили под ковром кругами и недвусмысленно щелкали зубами на кейс с молодцом. Сидоров обратил ковер в кокон, оставив наверху небольшое отверстие и двинулся от греха подальше навстречу далекому неясному облачку. Не потому, что облачко ему было нужно, а чтобы ориентир иметь — скучно лететь никуда. Пока летел, обстоятельно позавтракал глазуньей из пяти яиц с помидорами и запил стаканом березового сока, потом смахнул с самобранки крошки и, сыто мурлыкая про Родину, щедро поившую его, выглянул наружу...

- О!..

В густо-синем, до черноты, небе сталкивались обугленные облака. Будто в ответ на восклицание Сидорова, черную сферу пропороли блистающие ятаганы. В прорехи полился дождь, вытянул длинными нитями из океана гигантские волны и, точно бурлак, поволок их куда-то.

Молния саданула рядом, запахло паленым. Сидоров в страхе захлопнул кокон и приготовился погибать, но молодец не растерялся — сам выскочил из кейса и занял место Афины Паллады.

— Быстрей, быстрей! — закричал опомнившийся Сидоров, и ковер засвистел, набирая скорость.

Спасаясь от урагана, они летели несколько часов, прежде чем Сидоров нашел мужество приостановиться и оглядеться. Невероятно: внизу проносилась обитаемая суша.

Господи, неужели все-таки долгожданная Европа?! Неужели он не сирота на пустынной планете?! Ура, ура, ура! Ура!!! Сидоров достал из чемодана рыбкину икону и совершил религиозный обряд, способный удивить представителя любой конфессии. Кто его, Бога, знает, вдруг он, несмотря ни на что, есть?

Отдав должное Провидению, Сидоров совершил посадку. Спрятал ковер в кустах, надел ушанку и, выбравшись на дорогу, зашагал к строениям, которые приметил сверху. Под колпаком невидимости скрывался полуголый, давно небритый человек в одном сапоге, с чемоданом в правой руке и кейсом в левой. Имущество было прихвачено на случай непредвиденных обстоятельств.

Строения оказались сельскохозяйственной фермой. У изгороди стояли сезонные рабочие Сеня Фридман и Арон Мошиашвили и жарко спорили, какая улица лучше: Дерибасовская или проспект Руставели. Когда Сидоров приблизился к ним на расстояние пистолетного выстрела, коварная ушанка внезапно сделала его видимым.

— Соотечественник? — полувопросил-полуутвердил очевидное Сеня, едва взглянув на Сидорова.

— Соотечественник. — со вздохом согласился с очевидным Арон.

Сидоров, не ожидавший услышать родную речь, попытался перевести это загадочное sootechestvennik на русский, но не сумел и заговорил на иностранном:

— Их бин... Сидоров... Александер, сан оф Филипп... Кес ке се... Гаудеамус игитур, шершс ля фам. Гив ми политическое убежите как беженцу. Френдшип, руси-хинди фройндшафт. Сенк ю вери мач за... э-э-э... теплый митинг! — и запел, разумеется, «Интернационал».

Придя в себя посередине второго куплета, Сеня и Арон разразились словами, смысл которых не мог не дойти до Сидорова. Это были настолько русские слова, что их невозможно передать латинскими буквами.

— Здравствуй, Родина! Принимай блудного сына! — выкрикнул Сидоров, понявший, что каким-то образом попал домой, и в страхе побежал обратно к ковру.

И все! Далее в его памяти случился провал. Осознавать себя он начал через сутки, когда под ковром опять простирался беспредельный океан. Что он делал в эти двадцать четыре часа, где пролетал, что сказали ему вслед Сеня и Арон, — осталось неизвестным.

Тем временем — три года да еще полночи отнял нелегкий переход — добралось войско, ведомое Купоросовым, до чертогов Кощея. Ратники шли бодро, с песнями. У сэра Ланцелота обнаружилось бельканто. Из других происшествий следует отметить травму Ахиллеса, наступившего пяткой на колючку. Конец пути ахейский герой проделал в повозке под опекой Михалыча, лечившего ему пятку примочками.

У чертогов стали лагерем. Собственно даже не у чертогов, а у скального их фундамента — сами чертоги располагались в заоблачных снизу не видных высях. Затворовские мальчики-с-пальчики влезли на скалу с тыла, добрались до высей и доложили, что за облаками барражирует Змей Горыныч. Нижние этажи чертогов, насколько удалось рассмотреть через немытые окна, занимала разная нечисть, изготовившаяся обороняться колдовством и другими нечестными способами, а у лифта засел в засаде Соловей-разбойник, переодетый швейцаром. Словом, Кощей, узнав о выступлении купоросовской рати, времени зря не терял.

— В атаку! На абордаж! — приказал Купоросов.

И завязался бой! Зацепились за скалу кошками и крючьями, ворвались в облака и с ходу взяли первый этаж. Соловей-разбойник отсвистывался до последнего, но не выдержал натиска и унесся в лифте. Нечисть, сдавшаяся на милость победителя, была повязана, значительных персон среди пленных не оказалось. С трофеями тоже вышло не густо, они не стоили воспаления среднего уха, разыгравшегося от соловьиного свиста у Бовы-королевича. Но утешало, что кое-кто из нечисти, в частности африканский Болотный Дух, пожелал присягнуть на верность царю-батюшке и биться против бессмертного супостата, не щадя живота своего. Правда, Болотный Дух был бесплотен и живота не имел.

Тут выяснилось, что, выступая в поход, забыли во дворце текст присяги, а наизусть ее не помнил никто, даже замполиты. Срочно собрали военный совет. Спорили долго — дольше, чем совершали переход, — и постановили: 1) снарядить за присягой гонца (единогласно); 2) показать Кощею Кузькину мать (при одном воздержавшемся — гуманном Затворове).

В ожидании возвращения гонца снова расположились лагерем, теперь уже в самих чертогах — у лифта.

После встречи с sootechestvennik’ами Сидорову приснился Геша Калистрати, скорбно нахмурившийся над небольшим обелиском.

— Вот, Сидоров, — сказал он, — воздвигли мы тебе в складчину кенотаф. Дмитрий Ефимович, жмот, свою долю зажал, зато Храбрюк отвалил пол сотни.

— Так ведь я живой, — возразил Сидоров.

— Раз есть кенотаф, уже не живой.

— Но я же разговариваю, ем, сплю!

— Это временно, — покачал головой Геша и вдруг зашептал Сидорову в самое ухо: — Я-то знаю, что ты живой, — такой живой, что дальше некуда. Настолько живой, настолько живее всех живых, что просто кошмар. Такой живой, что все равно, будто мертвый. Ты — Агасфер!

— Кто? — не понял Сидоров.

— Темный ты человек, Библию не читал, — сказал Геша голосом Гаева П.Н., ныне передовика-буровика.

— То есть как это темный?

— Как, как! А так — что дурак!

Сидоров взвизгнул от незаслуженного оскорбления и внезапно увидел себя со стороны: клыки наружу торчат, шерсть на загривке взъерошена, хвост дрожит мелко, яростно. Но прежде чем он успел ужаснуться своему превращению, могучий инстинкт выбросил его желто-белую дворняжью морду вперед и заставил клыки вцепиться в Гешины брюки. Геша отбрыкнулся и растаял, а Сидоров проснулся. Челюсти сжимали просоленный ветром край ковра.

Так проявилось уже который день одолевавшее его желание зарычать на дельфинов. Не реализовывалось оно исключительно из опасения уронить авторитет перед молодцом Ларцовым. Когда же на исходе третьей недели агасферства Сидоров не выдержал и, пав на четвереньки, робко тявкнул в пространство, из моря-океана высунулась земля. На этот раз Сидоров возблагодарил не Господа, а лично себя, и икона осталась в чемодане.

Земля, как скоро выяснилось, была островом треугольной формы, в дымке угадывались поселок и аэродром. Сидоров облюбовал место на склоне потухшего вулкана среди торчащих столбами скал и вышел на посадочную глиссаду. О-о-о!.. Это оказались не скалы — он снижался к гигантским каменным бюстам. Сомнения прочь: он на острове Пасхи! Очевидно, мир и впрямь повредился — куда ни лети, обязательно попадешь не туда.