Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Дело между тем шло к вечеру. К ужину самобранка подала твердого, как доска, но зато большого копченого леща и ящик «жигулевского» в трехлитровой таре. Раздавив пару банок, Сидоров прилег у подножия носатого истукана и задумался о судьбах мира. Мысли рождались сплошь глубокие, верные. «Не я его повредил, не мне его и чинить», — резюмировал он судьбоносные размышления перед тем, как заснуть, и, уже спотыкаясь о дремоту, сказал вслух:

— Залатал бы ты, братец, ковер...

— Как скажешь, так и будет! — поперхнулся молодец, который как раз отхлебнул за спиной Сидорова «жигулевского».

— Так и будет... — бормотнул Сидоров и поплыл к Морфею.

15. Аз есмь аку-аку...

Пока Сидоров спит, разберемся, как он угодил на знаменитый остров. Факт этот поразит всякого, но не того, кто знаком с географией. За весь полет Сидоров лишь однажды ошибся в выборе направления — когда, взлетев над избой-хохломой, махнул рукой и сказал: «Туда!» Он махнул не на юго-юго-запад, а на юго-восток, что в той горячке вполне извинительно. Оттого наутро ковер прибыл не к Золотым Пескам Черного моря, а к Нефтяным Камням Каспийского. Затем Сидоров пронесся над иранскими минаретами, что укрепило его во мнении, будто он пролетает над Турцией, и оказался над Аравийским морем, которое принял за Средиземное. Тут залп американских моряков погнал его на юг — если провести прямую линию, то прямо к земле Эндерби в Антарктиде, — но на траверсе мыса Гвардафуй, самой что ни на есть пипки Африканского Рога, Сидоров вспомнил про Израиль и повернул направо, упершись таким образом в побережье Сомали. Проведенный отсюда перпендикуляр, скорректированный ураганом, привел его в Австралию на рандеву с sootechestvennik’ами Сеней и Ароном. Ну а от Австралии до острова Пасхи рукой подать.

Вернувшись от Морфея, Сидоров нашел молодца храпящим на заштопанном ковре в окружении пустых банок. Что-то доброе шевельнулось в нем при взгляде на бесхитростное лицо спящего. От Ларцова, от его крепкого широкой кости лба, от натруженных рук исходили флюиды надежности. «Настоящий рабочий человек, честный, непритязательный, на все готовый. Прикажи ему, он горы свернет», — подумалось Сидорову. И так похорошело у него на душе от наличия рядом такого надежного Ларцова, что и точно захотелось что-нибудь свернуть. Хотя бы эту надменную статую. Он и свернул бы ее натруженными руками настоящего рабочего человека, если бы не пожелал сначала откушать.

— Эй, скатерка! — щелкнул он пальцами.

Но скатерть исчезла. Разбуженный молодец указал на ковер-самолет. Сидоров схватился за голову: самобранка пошла на заплаты.

— Утопить тебя мало! — заорал в отчаянье.

— Как скажешь, так и будет! — Молодец строевым шагом направился к морю.

— Куда?! Назад!

— Как скажешь, так и будет! — Молодец развернулся на ходу и опять предстал перед Сидоровым.

Сидоров застонал. Представить страшно: голодный наш человек на далеком острове без социальной защиты и бесплатного здравоохранения, без копейки местной валюты в кармане и вообще без карманов и без одежды, если не считать трусов, ушанки-невидимки и левого сапога-скорохода. В чемодане имелись, конечно, кое-какие полезные вещи: гусли-самогуды, забывальная трава, чуток птичьего молока в пузырьке и прочее, но сколько можно продержаться на пузырьке птичьего молока? Оставалось податься либо в рекетиры, либо в нищие. Но остров Пасхи, насколько помнил Сидоров, не располагал нужной базой для вымогательства и попрошайничества.

В замешательстве он побрел вокруг истукана и увидел в траве останки самобранки, обвивашие банку «Завтрака туриста». Горькая догадка взбаламутилась в нем.

— А ну-ка, скатерка! — воззвал он, и останки произвели еще одну банку.

— А ну-ка!..

И еще одну!

— А ну-ка! А ну-ка!! А ну-ка!!!..

Пирамида банок возвысилась до середины уха каменного изваяния, накренилась над Сидоровым. Не хватало последнего штриха, чтобы обрушить ее, и Сидоров приготовился выкрикнуть прощальное «а ну-ка!», ибо рассудил: коли пропадать, так лучше сразу. Но не выкрикнул, а застыл с разинутым ртом.

К нему приближались островитяне, полные почтительности и восхищения. Они наблюдали, как он, забыв все и вся, остервенело клепает банку за банкой, и сделали соответствующие выводы о его магической силе.

— Аку-аку... аку-аку... аку-аку... — обволок Сидорова шепот, неумолимый, как шум прибоя.

Что ж: была — не была! Не зря же он читал Тура Хейердала!

— Йес, сеньоры, вы не ошибаетесь, аз есмь аку-аку. Не совсем тот, к которому вы привыкли, но... как бы это... — Сидоров сделал неопределенный жест, — еще акуакустее. Эй, один из кейса, переведи! Крепче переведи, чтобы не усомнились!

Молодец разлился полинезийским соловьем.

Коренных жителей острова Пасхи Сидоров всегда представлял другими — в набедренных повязках и с перьями в волосах. Молодцу же внимали люди, одетые в нормальные штаны и рубашки, у некоторых болтались на шеях японские транзисторные приемники. Сидоров, признаться, больше их соответствовал классическому облику дикаря. Соответствие усугублялось пучком немытых волос на макушке. Такие пучки — пукао — носили предки пасхальцев до появления на острове европейцев. Сидоровское пукао дополнялось бородой, росшей подобно ветвистой пшенице кустиками, — часть кустиков была направлена строго вниз, остальные отклонялись под прямым утлом к ним вправо и влево.

Приятно, черт возьми, быть богом. В ознаменование материализации прежде считавшегося бесплотным аку-аку пасхальцы закололи здоровенную свинью, и вскоре Сидоров вкушал испеченную на углях вырезку, за которую, правда, пришлось поспорить. Островитяне ошибочно полагали, что божество удовлетворится вкусными запахами — так, дескать, велит традиция (см. Тура Хейердала). Но Сидоров развенчал это вредное заблуждение и потребовал доставлять ему еду три раза в день.

Ох, и жизнь у него началась: одно слово — божественная! Дни походили одни на другой, а если отличались, то исключительно в лучшую сторону. На досуге, отдыхая от еды и знаков внимания, Сидоров недоумевал, почему не догадался прилететь сюда раньше. Теплое морс, жаркое солнце, заботливые островитяне. Они принесли ему джинсы и часы-штамповку «маде ин Гонконг». Часы Сидоров принял, а джинсы ради сохранения имиджа аку-аку отверг.

Пасхальцы, искусные резчики по дереву, изобразили его хилый торс в разнообразных видах. «Уважают!» — радовался Сидоров, выстраивая свои фигурки стройными рядами на манер оловянных солдатиков. Не скупясь, он одарил резчиков «Завтраком туриста», которого в бесплодных попытках отремонтировать скатерть натворил великое множество. Эксперименты на пользу не пошли: скатерть начала выдавать банки вздувшиеся, проржавевшие.

Он брал в руки свежевыструганного себя и ощущал ностальгию. Так чистильщик сапог, вышедший в миллионеры, умиляется запаху ваксы. Ау, Егор Нилыч, где твой кооператив, существует ли еще и существовал ли вообще?

Гонца, посланного к царю-батюшке, слуги Кощеевы, как водится перехватили, опоили зеленым вином и облапошили. Пока гонец слушал сладкие тосты, грамоту с просьбой прислать текст присяги подменили другой, сообщавшей, что войско Купоросова разбито, все преданы смерти, а Иван оставлен для выкупа. На переговоры приглашался лично царь-батюшка, при себе было указано иметь государев золотой запас.

Выманивал, стало быть, злодей царя-батюшку из родных пределов, дабы завладеть золотым запасом бесхлопотно, хотел военную победу подкупить экономическим развалом супротивника. Ну и сокровищницу свою, ясное дело, пополнить.

Через две недели после обожествления Сидорова самолет доставил на остров американских туристов. Сидоров заволновался, но американцы, выросшие в свободной стране, живому богу не удивились и вмешиваться в чужой бизнес не стали. Падкие на экзотику, они загружали сумки «Завтраком туриста», и Сидоров завел кубышку с зелеными долларами. По его велению молодец сколотил прилавок с навесом, над которым на двух шестах укрепил вывеску с надписью «ПИЩА БОГОВ» на трех языках — испанском, английском и кириллицей на полинезийском. Вместе с банками в продажу пошли деревянные изображения Сидорова, изготовление которых было поручено молодцу, — тоже пища, но духовная. Таким образом Сидоров выступил конкурентом своей простодушной паствы, пробавлявшейся торговлей фигурками со времен открытия острова голландцем Роггевеном.