Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Островитяне зароптали: материализованный аку-аку покусился на святая святых — этику свободного рынка. Зашатались устои, началось падение нравов. Тлетворные изменения Сидоров почувствовал на себе. Однажды, принеся обед — зажаренную в специях курочку и связку бананов, — делегация пасхальцсв попросила уплатить за него.

Аку-аку разгневался и пообещал наслать на еретиков страшный мор, но тем не менее раскошелился. Не хотелось ссориться в преддверии грядущего мероприятия: следующий заезд туристов он замыслил ознаменовать выборами «мисс Пасхи». Победительнице аку-аку намеревался предложить руку и сердце. Прощай, Нюра!

Тревожные изменения в поведении островитян подвели Сидорова к необходимости создания «Руководства к жизни», с помощью которого он надеялся вернуть местную нравственность на исходные позиции. «Руководство» намечалось в трех частях и замыслом (увы, неосуществленным!) напоминало выступление кандидата в депутаты перед избирателями. Совпадение случайное: баллотироваться в губернаторы острова Сидоров не собирался. Несолидное для бога занятие.

В первой части «Руководства» — «Вступлении» он предполагал рассказать о себе и тем обосновать свое право на «Поучение» — вторую часть. Завершать труд должно было, разумеется, «Заключение», содержание которого Сидоров представлял смутно, но знал, что оно должно сулить лучшую жизнь тому, кто усвоит «Поучение».

Зачин дался легко:

Дальше застопорилось, но Сидоров не огорчился. Молодец перевел зачин на вышеупомянутые языки и затеплил печь для обжига глиняных табличек ронго-ронго, подобных тем, на которые предки островитян наносили вязь из птицечеловеков — таинственное, доселе нерасшифрованное письмо. Молодцу, конечно, совладать с ним было пара пустяков, ну-да это не входило в задачу Сидорова.

Входило же в нее напечь побольше стихотворных ронго-ронго, предназначенных заменить билеты на предстоящее шоу. Вирши про аку-аку выполняли в данном случае декоративно-пропагандистскую функцию.

Предварительные заявки на билеты подали почти четыре сотни островитян (дети до 16 лет не допускались), персонал базы чилийских ВВС в полном составе, губернатор острова со всем своим штатом и патер со своей экономкой. Сотня ронго-ронго была оставлена для туристов. Феерическое ожидалось зрелище, обещавшее войти в историю острова наравне со знаменитой войной между длинноухими и короткоухими. Жаль, что не состоялось...

Как-то поутру, когда шли последние приготовления, Сидоров нашел под прилавком неучтенные банки с «Завтраком туриста». Молодец отпирался недолго. Сидоров изъял у него вырученную криминальным путем валюту и, весь в подозрениях, учинил комплексную ревизию. Тут же выявилась пропажа икон, которые он, превратившись в бога, отправил на вечное хранение в чемодан.

— Вор! — затопал он на молодца ногами.

— Сам вор, спекулянт и нечестный человек! — парировал молодец.

Сидоров опешил. Как пишут в таких случаях, кровь ударила ему в голову. Он схватил ржавую банку «Завтрака» и запустил в Ларцова. Встретившись с широким лбом молодца, банка взорвалась. Жуткое зловоние разлилось по округе. Молодец зажал нос и побежал к каменоломням Рано-Рараку, родильному дому длинноухих истуканов.

А вечером вместо ужина островитяне принесли Сидорову черную метку...

Зачудесил царь-батюшка, получив дурное известие. Велел повесить гонца, потом помиловал его и велел вынуть из петли, потом опять осерчал и снова велел повесить. Словом, засуетился. К счастью, Калерия была рядом и встряхнула государя твердой женской рукой. Царь-батюшка ощутил прилив мужества, приосанился и издал указ снаряжаться в поход.

Перед отбытием устроили прощальный ужин. Пили долго, со знанием дела, опохмелялись не меньше и тоже со знанием. От огуречного рассола царь-батюшка подобрел и снова приказал вынуть гонца из петли. По этому поводу еще немного выпили и еще немного опохмелились. Проспавшись после опохмелки, погрузили в телеги золотой запас и — с Богом!

Получив черную метку, Сидоров взлетел так быстро, что едва чемодан не забыл. Знал: Ларцов шуток не любит. Закладывая вираж, он пролетел над поселком, в котором шел митинг. Как раз ораторствовал вознесенный над толпой молодец. Снизу доносились отдельные слова:

— Народ... аку-аку... демократизация... с корабля современности... Сидоров... обман народа... долой... на сундук мертвеца... святое национальное чувство... Сидоров... аппаратчики... бутылка рому... масоны... светлое будущее... коммунисты... Сидоров... йо-хо-хо... долой!..

— Тебя самого долой! — крикнул Сидоров, отправляя за борт творение Роберта Луиса Стивенсона, столь неожиданно вмешавшееся в его жизнь. — Люди, не верьте ему! Он сам масон и вор! Он меня обобрал до нитки и вас оберет и заведет в политический тупик.

Страницы разметались, закружились над головами островитян подобно листовкам.

— Аку-аку, аку-аку... — восторженно шелестели островитяне, слушая молодца и не реагируя на выкрики с небес.

— А ну вас к черту! — в сердцах бросил Сидоров и неудостоенный ничьего внимания полетел к южноамериканским берегам.

Навстречу ему мелькнул заходящий на посадку самолет с туристами. Чтобы не разочаровывать их отменой шоу, он помахал вслед самолету забывальной травой.

Теперь рассекать воздух было некому и скорость, конечно, была не та, но дней за пять Сидоров надеялся долететь. Если не до Южной Америки, так до Корсики или Индии, ибо совершенно неизвестно, какую шутку способен выкинуть повредившийся мир. На все про все у него имелся недоеденный за обедом печеный батат, четыре банана, пузырек с птичьим молоком и неограниченное количество взрывоопасных «Завтраков туриста», заключенных в израненной самобранке. Одно утешение, что птичье молоко питательнее коровьего.

Эту снедь, за исключением, разумеется, «Завтраков», Сидоров разделил на пять частей. Но перед сном — как-то само собой вышло — отщипнул от батата, куснул банан, хлебнул молока. И ночь напролет полуспал-полуел — отщипывал, откусывал, отхлебывал. Когда, перестав жевать, проснулся, то почувствовал себя голоднее, чем вечером, но вся оставшаяся еда заключалась в крошках, застрявших в ворсинках ковра. Он собрал крошки в рот и, помедлив немного, упал на колени и вознес молитву. Но Бог отвернулся от него — не простил, вероятно, наглой попытки проникнуть в божественные сферы через черный языческий вход.

О, изворотливость голодного ума! Попостившись сутки, Сидоров нашел применение своей ветвистой бороде — стал процеживать планктон на манер китов. Трудно сказать, было ли то, что задерживала борода, планктоном, но Сидоров, обсосав кустики, наполнился сочувствием к китам.

За планктоном пришла очередь сапога-скорохода. Крепка оказалась инопланетная кожа, за полдня работы он отгрыз малюсенький кусочек и тот не сумел проглотить. Сама судьба толкала его к «Завтраку туриста».

— А ну-ка, скатерка! — воззвал он трагическим тенором.

И скатерка отозвалась такой банкой, что прикоснуться страшно. В ней булькало и скреблось, будто что-то собиралось вылупиться и тотчас наброситься на Сидорова. И вылупилось бы, и набросилось, но вдруг... (Ох, уж эти новдруги! Заползают между строк, как тарантулы под подушку!) Но вдруг атаковал Сидорова большой альбатрос, привлеченный бульканьем. Когда тень накрыла ковер-самолет. Сидоров инстинктивно заслонил банку грудью и был сметен в океан могучим крылом. Он плюхнулся в воду, подняв тучу брызг, вынырнул и закричал:

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Неуправляемый ковер совершил мертвую петлю и сгинул в пучине. На месте его падения взметнулся водяной столб и изверг на поверхность чемодан, который покачиваясь на невысокой волне, медленно подплыл к терпящему бедствие Сидорову. Сидоров поспешил оседлать его и в горячке принялся энергично грести — должно быть, направляясь все к той же Южной Америке.