Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

— Сдается мне, больше резервов у него не осталось, — сказал Купоросов, оглядывая с холма наступающих. — Не пора ли и нам?

— Пора, пора! — подхватил Еруслан Лазаревич.

— Погодите! — осадил их Затворов. — Надо действовать наверняка. Пускай личную охрану в дело пустит. Помню, в сорок третьем: лежим в снегу по уши, а он прет. Дальше лежим, метель свищет похуже Соловья-вашего-разбойника, а он прет! Опять лежим, посинели от холода, а он самыми остаточными резервами, ну прямо с донышка наскреб, прет, хоть тресни, прет! Но дождались все-таки. Вот так-то!

— Дождались, а после чего было? — поинтересовался Еруслан Лазаревич, заместитель Купоросова по секретному оружию.

— То и было! Пропер мимо нас и дальше попер! — Затворов спрятал затуманившийся воспоминаниями взор под козырек милицейской фуражки.

— У меня тоже случай был! — оживился Еруслан Лазаревич. — Стою в дозоре, смотрю: печенеги едут, двое. Проехали, а я еще стою — и еще двое проехали. Потом еще двое, и еще, и потом снова еще двое, и потом...

— Еруслан Лазаревич, вы боекомплект проверили? — спросил Купоросов. — И вообще, объявляю готовность номер один!

— Есть готовность номер один! — клацнул забралом Еруслан. — Секретное оружие наготове, кости припасены. — Он потряс мешочком, висящим на поясе. — Троллий, родной, ты готов?

— Всегда готов! — Троллий поднял над головой волшебную палочку.

— Тогда, братцы, давайте попрощаемся. Может, потом и времени не будет, — сказал Купоросов. — Простим друг другу, если что не так.

— Брось, Коля, панихиду раньше времени служить. Мы в сорок третьем... — начал Затворов, но под взглядом Купоросова стушевался. — Не прав я был, когда ты Сидорову перила срезал. Сволочь он, не то еще заслужил...

— И ты, участковый, не держи на меня зла. Дразнил я тебя, грубил, отчетность портил. Экскьюз ми, так сказать...

Затворов махнул рукой: дескать, пустое — и вдруг уткнулся лбом в плечо Купоросову. Фуражка с красным околышем слетела с его головы и покатилась с холма в кровавую круговерть...

Собаки Сидорова все-таки покусали. Здоровенный пес повис на сапоге и отцепился не сразу. Прыжок из-за этого получился усеченным, не семимильным. Сидоров рухнул среди пней, торчащих из асфальта ровными солдатскими рядами.

Гребень, который он бросил на дорогу два месяца назад, оказался не только одноразового, но и замедленного действия: лес вырос, когда Сидоров в поисках Европы приближался к Индостану. Взметнувшиеся к небесам сосны тотчас включили в план лесозаготовок и в неделю извели.

Но Сидоров про гребень не вспомнил. Не до того было. Нога, мало что укушенная, при аварийной посадке подвернулась и распухала на глазах. Он горевал над ней, пока не замерз. Тогда тяжело поднялся и неверной походкой заковылял в Поганьково.

Невозможно описать чувства, охватившие его, когда он взошел на горушку и внизу открылось... Нет, не Поганьково! Далеко пробежал красный петух от дачи Сидорова — исчезло Поганьково, превратилось в пепел. Над тихой речкой сеял мелкий, тут же тающий снежок, деревья стояли над усопшим дачным поселком, будто часовые в скорбном карауле. Было безлюдно, и это было хорошо: сердце оборвалось бы у того, кто увидел, как, сгорбившись, хромает Сидоров к родному пепелищу.

Забор из кладбищенских плит высился неколебимо. Но за ним... Несвежие головешки перемежались пятнами бурого снега, в развалинах печи на ржавой заслонке покоилась дохлая кошка. Нуль-транспортировочная бочка с опаленными боками лежала на боку. Сидоров направился к ней, но по пути споткнулся и выворотил носком матросского ботинка округлую палку. Дудка-самогудка! Он протер ее о бушлат, дунул — звук вырвался хриплый, простуженный — и сам сделал несколько па. Охнул, неудачно поставив больную ногу, отшвырнул самогудку и, опустившись на карачки, заглянул в бочку. Там было грязно и непонятно. Почему-то вспомнилась Нюра в немыслимой свадебной фате, потом маменька и крепкие кулаки отчима и — совсем уж неясно почему — медаль Жорки Вольтерянца.

Жизнь показалась Сидорову беспросветной. Он посмотрел в белесое небо, всхлипнул и ринулся в бочку, как в омут.

— Прощай, маменька! — только и вырвался наружу его крик.

Он ударился о край дупла, вывалился под дерево и пошел, волоча ногу, куда глаза глядят. Долго ли, коротко ли шел — наконец оказался на открытом месте. Только остановился передохнуть, как наверху что-то застрекотало. «Милицейский вертолет! Ищут!» — подумал он и зарылся в траву.

Стрекот доносился откуда-то сбоку. Сидоров скосил глаза и увидел лошадь с перепончатыми стрекозиными крыльями, вьющуюся вокруг невысокой дикой яблони. Она долго примеривалась, осторожно брала полюбившееся яблочко широкими губами и аппетитно хрупала.

— Эй, эй! — окликнул он лошадь.

Ему повезло: это был Пегас-жеребенок, неопытный, но самоуверенный. Думая, что его зовут поиграть, он взбрыкнул в воздухе и, крутя хвостом, устремился к Сидорову.

Сидоров продолжал лежать в траве. Пегасенок наклонил над ним голову, прядая ушами и принюхиваясь, и тут тезка Македонского превзошел сам себя: презрел боль в ноге, спружинился и в один мах уселся между крыльев доверчивого животного. Удивленный Пегас взмыл в небо, и только тогда Сидоров обнаружил, что сидит задом наперед, но сразу забыл об этом, так как ощутил прилив поэтического восторга.

Не будем приводить здесь стихи, сочиненные Сидоровым во время полета на Пегасе. Достаточно сказать, что творились они как бы помимо него, голова же Сидорова была занята другим. Прежде всего его заботило, как понравиться инопланетянам, которые рано или поздно встретятся. Иван Иваном, но есть — наверняка же есть! — здесь кто-то и над ним. В крайности можно повиниться в чем укажут: чай, жизни не лишат, а лишат — живой водой отольют. У них это запросто.

Настроение заметно улучшилось. Захотелось есть — последний раз он питался, будучи Эстрагоном Ивановичем. Очень кстати внизу показался дворец — башенки, крылечки, балкончики. Сидоров ударил Пегаса пятками под ребра. Крылатый пошел на посадку, но перед тем, как коснуться копытами лужайки у парадного входа, из озорства совершил бочку с переворотом и уронил седока. Сидоров ударился о сыру землю и лишился чувств.

Кольцо сжималось. Героически погибли, выйдя навстречу людоедам и прихлебателям, мальчики-с-пальчики. Ахиллес исчез в клубке греко-римских друзей Кощея. Дядька Черномор, потерявший в сече своих богатырей, с криком «Не позорь фамилию!» ухватил за бороду злого колдуна Черномора и был унесен под потолок. Последний из Симеонов обвязался разрыв-травой и бросился под золотые гусеницы.

Грохнуло, сотрясло чертоги. И — раздалась тяжелая поступь — зашагали сверху железные рыцари. Несли они на вытянутых руках аквариумы с личной гвардией Кощея — Горгонами. Кинул, выходит, Бессмертный заветную гирьку на весы судьбы.

— Пора! — крикнул Купоросов.

Не мешкая, он закрыл глаза, чтобы случайно не взглянуть на горгон, и прыгнул с холма в гущу врагов. Меч у него был семи пуд...

Не долетел Купоросов до пола, как Троллий взмахнул волшебной палочкой — стряхнул оцепенение с Ивана и обратил его в юркого комара. Грустного Рыцаря — в стрекозу, Затворова — в муху с синим брюшком, а Еруслана Лазаревича — в мохнатого шершня. Подхватила славная четверка секретное оружие за углы, взвилась под потолок, откуда не разглядеть, как мелькает вертолетной лопастью семипудовый меч Купоросова, опускается страшная булава Ильи Муромца да блестят червонцы, которыми отшвыривается от нахлынувших гадов Дмитрий Ефимович. Впрочем, вниз все равно не смотрели по причине горгон и вообще, опасаясь окаменеть, летели, прикрыв свои фасеточные глаза. Это не помешало найти щель в стене, миновать на едином дыхании полтыщи этажей и не замеченными левитирующим близ окон Змеем Горынычем проскочить в форточку Кощеева кабинета.

Кощей сидел в кожаном кресле за громадным столом и сочинял трактат «О необходимости ликвидации секса как такового ради использования высвобожденной энергии для моих лично-государственных нужд по возрождению мирным путем малой целины на благо устранения дефицита грубых кормов и иных дефицитов в связи с предстоящим одолением повальных пьянства и хулиганства на основе переговорного процесса и консенсуса». Самообладания перед лицом вторжения он не потерял и размышлений о лично-государственных потребностях не оставил.