Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

— Коли есть у каждого малая родина, то должна быть и малая целина, — сказал он, с ухмылкой глядя на славную четверку. — В пергаменте небось секретное оружие прячете?

Смекнул поганый!

В ответ наши герои грянулись о наборный паркет и возвратились в свои истинные облики.

— Молчи, убивец! Наше время спрашивать пришло! — подбоченясь, отрезал Еруслан.

— Ваше — так ваше! Хотите руки вверх подниму? Тем более что шансов у вас, друзья сердечные, никаких. Сейчас разберемся, что за оружие у вас, а там...

Кощей поднял руки и прикрыл глаза, сосредотачиваясь на окуляре своего внутреннего взора. А чтобы гости не скучали, принялся пока смущать их спецэффектами. То раздвоится, го расчетверится, то себя в одном месте покажет, а устремится к другому, то бородатым крокодилом о восьми ворсистых ногах прикинется, то плотником и мореплавателем, то девой юной, но порочной, то старухой беззубой и тоже порочной, то маршалом КГБ в гусарской форме, то усы отрастит, то лысым предстанет, то пообещает развеять вселенский беспорядок путем наведения порядка в одном отдельно взятом царстве, то на исторические обстоятельства сошлется и обязуется прекратить провокации, то всем провокациям провокацию устроит, никто и не поймет, что это провокация, то народ на площадь выведет и танками подавит, то гневом воспылает и танкистов осудит, то трубку закурит, то лекцию о вреде курения прочитает, то заявит, что ни в чем не виноват, и потребует наказать виноватых, то ударит себя в грудь кулаком, признается, понимаешь, во всем и опять виноватых наказать потребует, то....

Наконец окуляр внутреннего Кощеева взора настроился, и в душу злодея вошел образ скрытого пергаментом секретного оружия. Затрясся Кощей, как ива под ветром, и ослаб — попался, выходит! Оправдался расчет отважных героев. Взяли они его тепленького, связали сыромятным ремнем крест-накрест правую руку с левой ногой, а левую — с правой. Иначе не лишить Кощея способности к колдовству.

Пока Затворов проверял подходы к кабинету, Еруслан узлы на Кощее, а Грустный Рыцарь изучал трактат «О ликвидации секса как такового», Иван выломал замаскированную под шкаф дверь из кабинета в комнату отдыха, сопряженную с бильярдной и ванной. Марьи — Красоты Ненаглядной не нашел, но песню ее печальную услышал.

Поняли герои, что здесь не без хитрости, и решились на крайнюю меру.

— Но только без меня, — сказал Затворов. — С какой стороны не подойти, а это будет нарушение Женевской конвенции. Ваше царство-государство ее, может, и не подписывало, а я не могу. Права не имею. На милицию и так всех собак вешают, фашистами обзывают...

— Это разобраться еще следует, кто фашист, — возразил Еруслан.

— Все равно нельзя. Даже с ними ихними методами нельзя! — не отступил Затворов.

— Но если очень хочется — то можно!

С этими словами Еруслан Лазаревич освободил секретное оружие от упаковки и поднес к лицу Кощея. Забился вражина, закрутился по полу и — не выдержал: указал, где пленница! В пятом измерении содержалась она, оттуда и песня лилась...

Иван мечом-кладенцом прорубил в пятое измерение окно, и увидели они Марью, горько плачущую над Кощеевыми подштанниками, которые наказали ей вышивать дивным, доселе невиданным узором.

Описать дальнейшее невозможно, потому что нет свидетелей. Иван да Марья лишились чувств от счастья, Еруслан Лазаревич и Затворов от умиления, а Грустный Рыцарь начитался Кощеева трактата и на время перестал соображать. Сам же Кощей пребывал в шоке после применения секретного оружия, которое, из опасения повредить здоровью читателя, описывать также не станем. Читатель и без того, наверное, догадался, что пергамент скрывал парсуну с ликом Кузькиной матери, и потому вряд ли будет настаивать на подробностях.

18. Князь Сидор

Сидоров чуть раздвинул веки, изучая обстановку. Сводчатый потолок покрывала лепнина, решетки на стрельчатых окнах отсутствовали, пуховики под ним были чрезвычайно мягки. Матросская роба, аккуратно сложенная и выглаженная, лежала на лавке, возле ложа стоял начищенный сапог-скороход со следами собачьих зубов.

Осмотр Сидорова удовлетворил — он явно не был пленником, — но и удивил: инопланетяне играли в конспирацию даже у себя дома. Или — от такой догадки захватило дух — никакая это не конспирация, а нормальный их жизненный уклад. И тогда, следовательно, никакие они не инопланетяне, а земляне, но сказочные. То есть, конечно, не сказочные, поскольку существуют, а реальные, и не земляне, а... а... А кто?..

Черт его знает — вот кто! По большому счету Сидорову было на это наплевать. Пускай хоть горшками назовутся, только бы его в печь не ставили, несмотря на козни Купоросова, в которых он не сомневался.

Подумав, что таить пробуждение не стоит, Сидоров встал и зашлепал по наборному паркету босыми ногами. На нем была длинная до пола рубашка с широкими рукавами, усеянная розовыми цветочками.

С некоторым опозданием — вполне извинительным, учитывая амнезию, вызванную сотрясением мозга при падении с Пегаса, — вспомнились полученные травмы. Присев, он придирчиво исследовал пятку и голеностоп, но следов вывиха и укуса не нашел. Голова, принявшая на себя все тяготы жесткой посадки, не болела, и вообще — в каждой клеточке ощущалось отменное здоровье. Он повеселел, сообразив, что здесь не обошлось без инопланетного врачевания. Инопланетяне, кто бы там они ни были и что бы там Купоросов им ни наплел, к нему все-таки благоволили: иначе чего ради укладывать на пуховики и тратить драгоценную живую воду?

Отворилась дверь под низкой притолокой, вошел отрок лет двенадцати, согнулся в поклоне. В иной момент Сидоров ограничился бы в ответ тем, что важно надул щеки, но тут — жизнь кое-чему научила его! — показал себя большим демократом. Отрок был усажен на край постели и допрошен с ласковым участием.

Звали его Кузькой, был он сирота при живой матери, многодетной, но одержимой синдромом Сатурна, а именно — тягой к пожиранию собственных детей. Кузька уберегся единственно потому, что родился тщедушным, к съедению непригодным. Мать бросила его в лесу и отправилась на гульбище. По счастью, в это время выехал поохотиться на кабанов с медведями царь-батюшка — приметил Кузьку в люльке под деревом и записал в свою дворню. Живет с той поры Кузька во дворце: ест-пьет, науки изучает — дюже приспособленный оказался к наукам. От матери у него парсуна осталась, но хранится она за семью печатями, потому что нельзя видеть Кузькину мать без риска для жизни. Никому, даже Кузьке. Сам Кощей ее вида страшится...

— А как же папаня твой? — бестактно спросил Сидоров.

— Нет у меня папани и не было никогда, — непонятно ответил Кузька. — Царь-батюшка всем нам заместо отца родного. Он добрый, душой отзывчивый, вегетарианец...

— Точно, вегетарианец? — поинтересовался Сидоров с великим подозрением.

— Вот те крест!

Сидоров расправил плечи:

— Тогда, пожалуй, нанесу я ему визит.

Кузька всхлипнул:

— Как пленили Ивана-царевича, уехал царь-батюшка и... и... сгинул... Вестей не шлет...

— Кто ж правит вами ?

— Калерия Праведная.

Так Сидоров и сел.

(Пегас занес его именно в Иваново царство не случайно. Пролетная дорога вела от яблоньки на север, к пеньку, с которого Купоросов собрал опята, а от пенька можно было либо налево, либо направо, но никак не вперед — так уж там скособочилось местное пространство. Направо Пегасы не летали — боялись кикимор. Следовательно, оставалось налево — в Иваново царство-государство.)

Из дальнейшего рассказа Кузьки Сидоров узнал, что народ правлением Калерии Праведной доволен: поля тучны, дичи в лесах навалом, рыба сама в сети запрыгивает, а денежно-товарные отношения, несмотря на неблагоприятную конъюнктуру, находятся в полном порядке, хотя и не подкреплены золотым запасом, исчезнувшим вместе с царем -батюшкой.

— Ничего странного, — сказал Сидоров. — Когда простой продукт имеется, можно и без золота обойтись.