Тем Александр Филиппин завоевал неизбывное уважение Кузьки, постфактум делившегося с дворцовой челядью:
— Надо же: князь, а читал Адама Смита! Голова!
Труд Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» привез в подарок царю-батюшке Троллий. Что же до княжеского титула, то его Сидоров присвоил себе самочинно.
— Как называть тебя? — спросил Кузька.
— Зови просто: князем Сидором.
И после сокрушался, что назвался князем простым, а не великим.
Пришла пора убираться восвояси. Заправила Марья в один рукав кости из Ерусланова мешочка, вылила в другой штоф зелена вина, найденный в сейфе Кощея. Махнула раз — заплескалось озеро, махнула два — поплыли по озеру лебеди. Употребив нити, предназначенные для вышивания подштанников, лебедей связали в четыре упряжки — в каждой полтысячи птиц. Далеко не улетишь, но покинуть чертоги вполне достаточно.
И — покинули. Впереди Иван да Марья, за ними Затворов со спеленутым Кощеем, дальше Еруслан Лазаревич с секретным оружием в пергаменте, а замыкающим Грустный Рыцарь. Змей Горыныч на сей раз не дремал и бросился в погоню. Зашел с фланга, дыхнул огнеметно. Понесся Грустный Рыцарь наперерез огненному смерчу, загородил грудью Ивана да Марью и... выпал скорбным пеплом на бесплодные камни Кощеева царства. Заколосились камни, зазеленели, из-под сухих кочек вылезли честные труженики и начали счастливую трудовую жизнь.
А Горыныч совершил сложную пилотажную фигуру, вновь готовясь к атаке, но не тут-то было! Выпростал Еруслан Лазаревич парсуну, и поплатилось чудовище за все: две головы околели, а третья умом повредилась. Прочертил Горыныч огненную дугу за горизонт, и долго был черен горизонт от гари и копоти.
Подавленные гибелью Грустного Рыцаря, но радуясь заколосившейся пустыне, Иван да Марья и Затворов с Ерусланом перелетели границу Кощеевых земель и добрались до источника живой воды. Здесь лебеди по просьбе Марьи, учившей в детстве язык птиц и зверей, приникли к источнику и набрали полные клювы.
— Жаль, что не пеликаны! — посетовал Затворов.
Марья взмахнула рукавом, где оставалось еще немного костей, и появились пеликаны и тоже отяготились влагой. Еруслан Лазаревич и Затворов погнали птиц к чертогам. А в чертогах...
Сад камней напоминали чертоги. В живописных позах застыли правые и неправые. Вот Купоросов занес меч, вот Саповой-разбойник заложил пальцы в рот, вот ополченец Флуераш подхватил Олифант, выпавший из ослабевших рук Синдбада, вот Минотавр уперся рогом, вот Бова-королевич с несвязанным ухом, вот Пифон, поднявшийся на хвосте, похожий по пружину, вот Троллий с волшебной палочкой наперевес, вот клубок прихлебателей, из которого, не разбери-поймешь, торчат кентаврьи копыта и нос героического Серого Волка, а снизу, из-под тел, глядит тусклым каменным зрачком дракон... Все, свои и чужие, закоченели в небывалой композиции под взглядами змеелюбивых горгон. А вот и сами горгоны, тоже окаменевшие и оттого безвредные: в неразберихе настрелялись они друг в дружку кокетливыми глазками.
Одни медноголовые воины бродили недоуменно по странному некрополю. Действие мертвой воды завершилось уже после всеобщего отвердения. Помнили медноголовые, что шли в наступление, а дальше — сплошной туман. Очнувшись и не обнаружив противника, пошевелили медными мозгами и вообразили, что одержали большую победу. Гурьбой, толкаясь, побежали они наверх — докладывать Кощею.
Эхо их топота еще витало по залу, когда туда на лебедях-пеликанах влетели Еруслан Лазаревич с Затворовым и оживили всех своих (а чужих не стали) — и тех, кто окаменел, и тех, кто раньше от мечей, стрел да укусов погиб. Всех до единого возвернули к жизни, кроме Грустного Рыцаря, но как его возвернуть, если он хлебными колосьями взошел, фотосинтезом свое существование продолжил? Отслужили по нему панихиду...
— Какой-то он все-таки очень уж грустный был, этот Грустный Рыцарь, — сказал Еруслан Лазаревич в приватном порядке Илье Муромцу.
— А черт его знает! — ответил Илья. — Во всяком походе такой обязательно объявится.
— То-то и оно. Меч держать не умел, а туда же. Одно слово — пастух!
— Подвиг, однако, совершил.
— Подвиг? Ты сколько голов срубил?
— Не считал.
— А ему и считать не надобно было. Ни одной! Подвиг... Теперь начнется: дремучий лес имени Грустного Рыцаря, большая дорога имени Грустного Рыцаря, дом приемышей имени Грустного Рыцаря. Тьфу!
— Да ты, Еруслан, завистлив!
— Тьфу, тьфу, тьфу!
Тут к ним подъехал на велосипеде Купоросов и подарил Еруслану Лазаревичу обер-генеральский патент. Сказал;
— Прими то, что заслужил по праву. Царь-батюшка, полагаю, возражать не будет.
Еруслан повертел свиток и смягчился;
— Что ни говори, Илейка, а этот Грустный Рыцарь был хороший мужик.
— Я и не говорю, — изумился Илья.
— Нет, говоришь! Говоришь! Друзья, — обратился новоиспеченный обер-генерал Еруслан Лазаревич к войску, покидающему чертоги торжественным маршем. — Предлагаю переименовать чертоги Кощеевы в палаты имени Грустного Рыцаря. Ура!
— Ура! Ура! Ура! — ответило войско.
Но что это «ура» в сравнении с тем, которое загремело, когда перевалили крутые горы, вступили в темный лес и уперлись в дерево, у которого томился привязанный царь-батюшка. Так и стоял он все дни, пока в чертогах шла жаркая сеча. Золотым запасом поблизости и не пахло. Пахло незолотым запасом.
— Новый наживем, — сказал, разминаясь, царь-батюшка. — Все бы ничего, но очень досаждали мне комары и лютые звери.
Войско восславило царственное долготерпение, перебило лютых зверей, выгнало из лесу по инициативе Еруслана Лазаревича комаров и двинулось к источнику живой воды.
Ивана да Марью нашли плещущимися в водоемчике при источнике — ну, чистые дети! Кощей, по-прежнему скрученный, лежал на берегу, колдобился, вспоминая Кузькину мать, и злобствовал.
19. Испытание
Итак, снова Калерия! Сидорова посетила жуткая мысль, что пуховиками и прочим сервисом специально притупляют его бдительность, и, как только он окончательно разнежится, набросятся изо всех углов и без пересадки — чтобы обиднее было! — на кол.
На кол не хотелось. Бежать тоже. Жуткая мысль уравновешивалась надеждой, что Калерия не утратила к нему нежных чувств. «В сущности, — анализировал он ситуацию, ощущая готовность сложить себя на алтарь любви, — я к ней относился неплохо и, если бы не обстоятельства, наверняка полюбил бы». К месту вспомнились также гусиные потрошки и брудершафты с Витьком-каратистом.
На этой высокой ноте его застал Кузька, сообщивший, что Калерия Праведная приглашает князя Сидора отобедать.
В трапезной было сумрачно. Сидорова проводили на возвышение и усадили рядом с приживалкой, упрятавшей голову в застиранный платок. Он поклонился ей на всякий случай, получил ответный поклон и расценил как дурной признак, что его потчуют в такой компании.
Принесли первую перемену блюд — стерляжью ушицу в серебряной посудине. Неслышно возникший за спиной слуга наполнил Сидорову кубок. Сидоров тяпнул-крякнул, отведал ушицы и — взбодрился. И-эх! Вторая и прочие перемены пошли, чем дальше, тем веселее. С каждой он становился вальяжнее, раскованнее. Приживалка не ела, не пила, глаз кверху не поднимала. Словом, не мешала.
Пятой переменой явился поросенок с гречневой кашей. Сидоров отдал ему должное с охотой, но, когда слуги внесли новые подносы, поднял скрещенные руки:
— Не обижайтесь, ребята! Не могу больше!
И отвалился от стола. Но кубок вдогонку еще один опрокинул.
Тогда в трапезную вошел, опираясь на тяжелый с набалдашником посох, старый боярин в высокой меховой шапке и сказал густым басом:
— Насытился ли ты, мил человек?
— Спа... — икнул Сидоров. — Спасибо!
— Не обессудь за скромное угощение. Не до разносолов, в печали мы нынче...
