Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Несколько минут он, не мигая, смотрел куда-то вдаль, пока из глаз у него не потекли слезы. Он поморщился, провел по лицу ладонью; рука по мере того, как ползла по щеке, напрягалась, сжималась в кулак и наконец сорвалась, ударила по раме так, что затряслась вся будка.

— А-а-а-ых! — издал мужчина вопль, обращаясь к океану; и обернулся к Аверину: — Что уставился? Я подумал — радуга, знамение завета... Но нет! Просто отблеск какой-то, а я его за радугу принял. Что? И не могло быть ничего, я сам все выдумал? Не отрицаю! Я даже повторить за тобой могу: я сам все выдумал. Именно так — выдумал! Но раз выдумал, значит, так оно и есть! Что?! В солипсизме меня упрекаешь? Слово-то какое научное! Но опять же не отрицаю! Более того, признаюсь чистосердечно: я материалист солипсистского толка. Такое, понимаешь, мировоззрение. Настоятельно советую взять на вооружение... — Мужчина еще раз что есть силы саданул по раме. — А насчет радуги ты не сомневайся. Будет радуга. Некуда Богу деваться, если не хочет он умертвить род людской в моем лице. К тому же в мои планы умерщвляться не входит. В конце концов Бог существует только в моих ощущениях, и это я его могу отправить в небытие, а не он меня. Он управляет мною постольку, поскольку я желаю ощущать его руководство... — Мужчина снова ударил по рамс и вышиб-таки ее наружу; зазвенело стекло. — Вот так! — выкрикнул мужчина и уставился на Аверина, который смотрел поверх его плеча в сине-серебряную даль, туда, куда совсем недавно смотрел он сам, надеясь узреть знамение завета. — Думаешь, я сошел с ума?! — Высокий голос мужчины будто подхватил звон разбившегося стекла. — Ничего подобного. Я не могу, я в принципе не могу сойти с ума... В любом случае я буду эталоном промысла Божьего, а эталон не может быть с изъяном, хоть с каким-нибудь... хоть с малюсеньким-премалюсеньким изъянчиком! Я эталон уже потому, что больше нет никого — вообще никого!.. Что?! Ты?! О, санкта симплицитас! Ты — не в счет! Твое предназначение... А ладно!.. — Мужчина сделал паузу и продолжил тоном вполне обыкновенным: — Я слукавил, а ты купился и поверил, что Семка, Еврипид, Диплодок Иваныч да я есть соответственно Хуш, Фут и Ханаан с Мицраимкой. Ну или не соответственно — фиг поймешь, кто там кому может соответствовать. Сыновья мои давным-давно сгинули без следа и следствия, я уж и забыл, как они выглядели и на кого были похожи, а значит, никакие параллели проводить не имею права. В общем, соврал я про сыновей, моя история совсем другая... — Мужчина понурил голову как бы виновато, но глаза его глядели весело. — Я когда-нибудь изложу тебе свою биографию. О, это был великий поход!.. Но о силе ненависти, между прочим, я сказал чистую правду — меня сохранила ненависть. Мало того, что она сделала бессмертным мой дух, так еще и помогла обессмертить плоть. Тлен преодолим, если умеешь ненавидеть. Первый раз это открылось мне случайно; как сейчас помню, сидел я, униженный, и думал о Ное — как он будет и завтра, и через тысячу, и через тысячу тысяч лет выполнять свою непонятную миссию, а я скоро умру, и ничего от меня не останется, и никто не вспомнит обо мне... Кто?! Дети, внуки, правнуки и прочие потомки?! Да будет проклята их память! Они отреклись от меня, и я отказываюсь вспоминать их впредь!.. — Мужчина погасил вспышку ярости и вновь заговорил спокойно: — Со мной был внук Сима, сын Арфаксада, — малохольный мальчишка, страдавший падучей. Все помню, даже родинку у него под носом, а имя забыл... Но не важно! Всех тогда окрутили Симка и Иафетка, и, кроме этого мальчишки, никто не желал знать моей правды. Но зато он отдался мне всей душой. И когда я возненавидел, как должно, и когда он поверил мне, как должно, — тогда свершилось! Я очнулся и не узнал себя, а мальчишки того нигде не нашли. Пока я приходил в себя, меня схватили и обвинили в... — Мужчина захихикал, но быстро овладел собой. — О, какие удивительные идиоты! К счастью, мне удалось бежать. И пошло-поехало! Поначалу я ничего не понимал, а потом, сообразив что к чему, сам стал искать доноров — бессмертие надо подкармливать, и чем чаще, тем лучше. Особых проблем с этим я никогда не испытывал, хотя бывало по-разному. К примеру, в Вавилоне, когда рухнула башня, у меня от обилия доноров кружилась голова, а в Афинах при Перикле пришлось попотеть в поисках подходящего материала...  А сам процесс идет просто — ты присутствовал при последнем кормлении, все видел и чувствовал... Что?! Твоя роль?! Самая обыкновенная. Сейчас не получилось, потом получится. Притрешься, притерпишься — сам попросишься. В конце концов, весь ты не умрешь и тленья убежишь — кое-что от тебя во мне сохранится. И это не какой-нибудь тебе каннибализм... — Мужчина поднял клетку. — Их шесть штук в бочке сидело, и от пяти не осталось даже клочка шерсти. Вот и я так... с той лишь разницей, что она каннибал, а я ассенизатор. Прошу обратить внимание, что для кормления использовались только особи определенного склада, исключительно с повернутыми мозгами, хотя кое-кто из них и выглядел вполне нормально. С прочими ничего не выходило, так что в этом смысле я чист... — Мужчина ухватил кончик многострадального чешуйчатого хвоста и стал наматывать его на толстый палец; крыса завизжала, заскребла лапками и судорожно впилась зубами в пластмассовую поилку. — Так и я... — повторил мужчина и без всякого перехода рассмеялся. — Ты хоть в чем-нибудь веришь мне? Нет? Жаль... Мне надо верить во всем. Я, конечно, шутил насчет материализма солипсистского толка и своей склонности к метафизике, но все-таки был недалек от истины — как и всякий демиург. Кстати, хорошо быть демиургом — что пожелаю, то и сделаю. Вот, к примеру, захочу и засуну эту крыску тебе за пазуху, — он поднес клетку к лицу Аверина, — а захочу и... — Последовало резкое движение, и клетка по крутой траектории полетела через окно в воду. — Так их, каннибалов! Так их гадов! — сказал мужчина. — А теперь слушай... Да хватит спать!..

Он коснулся лба Аверина, и Аверин проснулся, испытав невероятное облегчение в краткий миг перехода от сна к яви. Но и проснувшись, он увидел, что ничего не изменилось. Он по-прежнему стоял в будке, и океан по-прежнему жонглировал начищенными серебряными тарелками; и по-прежнему что-то вдалеке у горизонта притягивало его взгляд; а рядом тряс щеками полный человечек, одетый в не по росту большую плащ-палатку.

— Сейчас мачту поставим, натянем паруса и поплывем! — бодро сказал человечек. — А то заболтался я с тобой... Хотя, если по-людски подойти, то понятно, ведь понятно же, а? Столько ждать и никому никогда ни полслова, вся жизнь, считай, как на временно оккупированной врагом территории... Но ничего, я отплачу, мы воссоздадим подлинную историю оккупации — с самого начала, с того момента, как я застал Ноя в пьяном непотребстве его... А куда это ты смотришь все?

Он проследил направление взгляда Аверина, и на лице его отразилось смятение — но только на мгновение. Лицо сразу обрело жесткость, четче обозначился треугольник между щеками, и приподнялась верхняя губа, обнажив крепкие желтые зубы.

Прямо по курсу обретал зримые очертания корабль. Он приближался какими-то скачками: словно проваливался во вневременье, чтобы тут же появиться снова, уже увеличившись в размерах. Невозможно было уловить само его движение, но казалось, он двигается тем быстрее, чем ближе становится. Вот он черная точка; вот уже видны надстройки, бесчисленные палубы, дымящиеся трубы; вот уже можно различить мельчайшие детали; вот он навис над маленьким неказистым суденышком — и человек в плащ-палатке сжался в комок, присел и прикрыл затылок руками. Аверин же стоял, опустив руки, и только зрачки его делались все шире...

Громада корабля упала на них, и в этот миг Аверин непостижимым образом увидел в стальном ее чреве своего сына, и другого своего сына, и жену, и Надежду. Аверин закричал им что-то, но было поздно — слова пропали в треске ломающегося в щепы дерева. Будка разлетелась, Аверина бросило в воду, закрутило, потянуло на глубину. Неосознанно он начал бороться за свою жизнь, неожиданно легко вынырнул на поверхность и сумел еще раз увидеть уходящий корабль. В каютах и на открытых палубах его миллиарды миллиардов людей — живших, живущих и еще не родившихся — занимались своими делами. Аверин увидел их всех разом, и еще увидел он непостижимым образом их вечные города и дороги, леса и поля и гордых свободных животных; а на капитанском мостике попыхивал ореховой трубкой бородатый Ной. И никто, ни один из миллиардов миллиардов не повернул головы в сторону Аверина.