— Простите меня... — прошептал Аверин вслед кораблю и перестал шевелить руками и ногами.
Он погружался медленно, лицом кверху, его тело теряло вес, и ему казалось, что он парит высоко над водой.
«Простите меня», — хотел сказать он еще раз, но не успел — вода сомкнулась над ним.
Но в то же мгновение крепкая рука вцепилась ему в волосы. Невесомость исчезла, Аверин почувствовал сильный рывок и оказался на каких-то досках. Над ним склонилось лицо с дряблыми мешочками щек, раскрылись губы и стали быстро произносить слова, которые, как горошины, запрыгали по пустой ровной, как асфальт, поверхности океана:
— Ничего, ничего... Наловим обломков, соберем плот... Продержимся, а там и радуга... Будет, не сомневайся... А не будет — дождемся, пока вода спадет, и заживем... заживем на просторе... Ничего, ничего... Оклемался?.. Вот и хорошо, хорошо... Все хорошо, мон ами...
РАССКАЗЫ
ПОНИМАТЕЛЬ
В студенческие годы я подрабатывал в бюро художественного перевода — корректировал подстрочники. С тех пор в голове задержалось: «Глаза у него были, как у арабской лошади, запряженной в телегу». Такие глаза, наверное, были у меня, когда я уходил от Иры.
Вышел, а дождь как из ведра. И хорошо, что дождь, — слезы, текущие из моих арабских глаз, смывает. Чушь, конечно, какие там слезы, но себя жалко. Хлопнул я дверью и будто что-то сломал в себе.
Пока шел от трамвая, промок насквозь. А в трамвае забился в угол и, глядя на струйки, бегущие по стеклу, неожиданно вспомнил, как в детстве, обидевшись на родителей, сбежал из дому и полночи простоял под проливным дождем в надежде простудиться и умереть. И жалел себя при этом ужасно. Ну прямо как сейчас.
Я долго не решался зайти домой — топтался на лестнице и лепил улыбку. Скакун с грустными глазами приволок к жене телегу непонятой любви. Глупо и смешно.
— Устал я, — говорю прямо с порога. — Работы невпроворот.
И не вру, между прочим. Мне всегда хватает работы. Пишу все: начиная с передовиц и кончая некрологами. Бывает, средненько, без души пишу, но зато сдачу материала никогда не задерживаю. Редактор меня ценит, хотя и не любит. И к лучшему: минуй нас барский гнев и барская любовь...
— Я блинов напекла, — кричит жена с кухни. — Раздевайся скорее, пока не остыли.
Разделся. Поел. Теперь самое тяжкое: обязательный час общения перед вечерним фильмом. Я не хочу ей лгать и не лгать не могу. И не в Ире здесь дело. Невозможно каждый вечер говорить про одно и то же и делать при этом заинтересованное лицо; что в магазине давали, да какое платье жена Барсукова купила, да что завтра на обед готовить. А ведь я любил ее, точно знаю — любил!
Час общения я сократил, сказал — голова болит. Жена знает: лучшее средство от головной боли для меня — душ.
Заперся, открыл воду. Присел на край ванны. Тяжко жить на свете пастушонку Пете...
Голову пришлось намочить, иначе зачем я в ванной два часа проторчал? Причесался. Из зеркала глядит здоровенный бугай; бицепсы-трицепсы под рубашкой играют и даже голова мускулистая. Вот только глаза. Не нравятся мне эти глаза. Грустные и тупые-претупые глаза. Ну ладно, на сегодня налюбовался. Нарцисс...
Свет в комнате не горит. Значит, жена уже спит — ну и слава Богу!
Достаю рукопись. Иду на кухню.
Если можешь не писать — не пиши. Вернее не скажешь. Однако я этому мудрому правилу не следую; не писать могу, но все равно ежевечерне расчехляю машинку. Извечный журналистский комплекс — тяга к созданию чего-нибудь высокохудожественного по части беллетристики. Дескать, могем. Пишу не столько по зову души, сколько из природного упрямства, остаточного рвения, как любит говорить в таких случаях ответственный секретарь нашей газеты Амиран. Рвение осталось с тех времен, когда я еще не мог не писать.
Просидел над машинкой час, не высидел ни строки, но зато изрисовал с десяток листов. Точку в повести я поставил с полгода назад. Можно класть в папку покрасивше и бегом по знакомым, скучающим в редакциях толстых журналов. Но одно останавливает: каждое слово выверено, а ощущения правды нет. Как тут быть?
Спрятал рукопись. Покурил. На сегодня все. Спать.
Засыпаю я в последнее время мучительно долго.
Выхожу из лифта. Редакционный коридор. Привет, привет, привет...
Отсиживаю случку. Пардон, так у нас именуются пятиминутки в редакторском кабинете.
И наконец за работу.
Пишу очерк. О человеке, у которого 21 июня сорок первого года была свадьба. А потом призыв, тяжелое ранение в первом же бою, концлагерь. В сорок четвертом во время восстания заключенных он, безоружный, бросился на пулемет. В маленьком польском городке его именем названа улица. Его сын, которого он никогда не видел, сидел вчера напротив меня вот в этой самой комнате и рассуждал о перспективе покупки «Жигулей» в импортном исполнении.
Очерк не идет. Трудно писать о герое, чей сын, скомкав рассказ о поездке на родную могилу, начинает деловито выяснять, нет ли для таких, как он, сынов героических отцов, льгот на приобретение автомобиля.
Очерк не идет. Но я знаю, что его напишу. И не потому, что положено сдать в секретариат энное количество строк. Стыдно не написать.
А пока откидываюсь на стуле и прикрываю глаза. Что же все-таки со мной происходит? Почему все — не так? И кто виноват в этом? Ах, как хочется найти виноватых!
И я нашел уже: виновата жена, нечуткая, непонимающая, погрязшая в своих мелких заботах. Кто еще?
Все — по-прежнему. И все — не так. Как будто вдруг потеряна точка опоры. Мне кажется: недавно со мной произошло что-то очень плохое, а что — не помню.
Это страшно, когда случается выпадение памяти. Во времени и меж людей потерять себя страшно. Со мной однажды было такое — после сотрясения мозга. Белые халаты, белые простыни, белые стены, белые потолки, белая — ни пятнышка — память.
Или я просто устал?
— Чай будешь? — спрашивает меня Шурик, с которым мы делим редакционную комнату. — Если будешь, сходи за водой.
Вечно мы препираемся из-за этой воды. Шурик походы с графином по очереди возвел в принцип, лишний раз ни за что не сходит. Это раздражает, но сейчас я даже рад, что он меня окликнул.
Выхожу с графином. В конце коридора замечаю Иру, с ней Валерия, секретарь нашего редактора.
Ира идет к нам. Она с завидным постоянством появляется в нашей комнате. Три раза в день. По ней можно сверять часы. Она приходит покурить, хотя с тем же успехом может сделать это у себя в корректорской. Мне неприятно, что и сегодня она не изменила своей привычке. Зачем ей это? А может быть, надо спросить иначе: почему я придаю этому такое значение?
Возвращаюсь, замираю перед дверью. Сейчас я стану не похож на себя. И как раз потому, что очень хочется быть собой. Насчет телеги непонятой любви — блажь, но... Быть собой не получается.
А какой я? Где я настоящий?
«Вот тогда мы почувствовали, что заблудились в пространстве, среди сотен недосягаемых планет, и кто знает, как отыскать ту настоящею, ту единственную планету, на которой остались знакомые поля и леса, и любимый дом, и все, кто нам дорог...» Это Сент-Экзюпери, «Планета людей». Помню наизусть.
Где я настоящий? Этого вопроса достаточно, чтобы заблудиться в пространстве. А пока мы в нем ищем себя, нас настигают дела и делишки, которые еще больше все запутывают. Что остается делать? Как жить, чтобы не оказаться в офсайде? Сжать зубы и вслед за Сент-Эксом повернуть на Меркурий?
— Какой я? Я — страстный и огнеопасный! — орет, подвывая, Шурик и тянется к Валерии.
Это первое, что я слышу и вижу, открыв дверь. Во всем десятке редакций, расположенных в нашем здании, нет, наверное, ни одной мало-мальски симпатичной особы женского пола, хотя бы раз не побывавшей у нас в комнате. Приходят они, конечно, не ко мне, а к Шурику.
