Сколько лет она уже здесь? Иногда казалось, что вся прежняя жизнь была сном — и только эти рассветы настоящие. Но порой воспоминания возвращались, как сегодня.
На террасе под сенью виноградной лозы уже был накрыт завтрак. Но перед тем как выйти, она накинула на плечи тонкую, почти невесомую, кружевную шаль. Кожа так и не привыкла к южному солнцу. Теперь нужна брошка, чтобы скрепить края шали. Жозефина открыла шкатулку, где, сверкая, покоились её любимицы — эмалевые, жемчужные, с миниатюрными камеями и диковинными опалами. Брошки были её слабостью. Каждая с историей. Она помнила, где, когда и по какому поводу они куплены.
Не было тут только одной.
Той единственной, что досталась в наследство — фамильной броши Дюваль, которую Жозефина когда-то носила.
Она осталась в прошлом. В Вальмонте. Жозефина смотрела на шкатулку, и на неё, как порыв ветра с прошлых лет, нахлынули воспоминания…
…В тот вечер на её плечах тоже лежала шаль, только не кружевная, а пуховая. Жозефина скрепила её своей самой любимой брошью — перламутровая вставка, обрамлённая серебром, лёгкий изгиб в форме листа. На тыльной стороне можно было разглядеть маленький, тонкий, вычеканенный в металле герб Дювалей. Её род. Её память. Её долг.
Карета остановилась у ворот Вальмонта, когда небо уже совсем потемнело. Весь путь до поместья Жозефина твердила себе: только увидеть его последний раз. Просто проститься. Чтобы больше ни о чём не жалеть. Чтобы забыть.
Лакею, встретившему у ворот, она представилась сестрой доктора Анри. Голос не дрожал. Он проводил её в оранжерею.
Внутри пахло ванилью, пыльцой и жизнью. Всё цвело, дышало, жило — вопреки ночи. В глубине этого живого лабиринта она увидела его. Он стоял, склонившись над какой-то диковинной орхидеей, но будто почувствовал её взгляд — и поднял голову.
И всё рухнуло.
Он сделал шаг. Она бросилась к нему. Объятия были долгими, жадными, как будто в каждом из них нужно было прожить целую жизнь. Поцелуи... Тот, кто писал в книгах, что любовь — это трепетная нежность и долгие разговоры при свечах, никогда не целовал любимого человека, от которого тебя вот-вот оторвут навсегда. Тогда ей казалось, что в этом мгновении весь смысл её жизни.
Она не знала, когда именно брошь упала. Может, тогда, когда его руки скользнули по её спине. Может, когда её пальцы разжались. Но кто бы тогда обратил внимание на такую мелочь?
Потом были слова. Обвинения. Горе.
— Как ты мог исчезнуть?! — шептала она сдержанно, как умеют только женщины, которым пришлось слишком много терпеть. — После того, как… показал, что значит любовь. Я ни на миг не поверила, что твои чувства погасли.
— Не погасли, — подтвердил он. — Ты всегда останешься для меня единственной…
— Тогда почему ты уехал?! — она отчаянно вцепилась в его плечи, ища опору.
Жозефина догадывалась, что разговор с отцом заставил Анри исчезнуть. Но что отец мог сказать? Ох, она и не подозревала, на какое коварство способен родитель. Оказывается, он убедил Анри, что на самом деле Жозефина давно влюблена в Валентена д’Орваля, а чувства к Анри разыгрывала по просьбе отца. “Нам нечем было заплатить вам за лечение младшей дочери, — сказал он. — Мы боялись, вы бросите её врачевать, вот и попросили старшую дочь найти для вас вместо денег другой стимул”.
Жозефина была раздавлена предательством отца.
— Почему ты ему поверил?! — слёзы катились по её щекам.
Анри принялся целовать уголки её глаз, снимая слезинки.
— Ты не представляешь, как горько я сожалею, что усомнился в твоих чувствах. Но теперь ты здесь, и я ни за что больше не отпущу тебя.
— Нет, — Жозефина отстранилась. — Нет. Я приняла решение — через три дня стану женой д’Орваля. Я здесь только попрощаться. Нам всё равно не дадут стать счастливыми. Нас не оставят в покое. Ты же видишь, на что способен отец. Семья проклянёт меня, если я не сделаю то, что от меня хотят.
Он не желал слушать. Пылко прижимал к себе. Но Жозефина твёрдо повторила:
— Я возвращаюсь. Всё решено.
Анри отстранился.
— Нет, прошу, не принимай решений прямо сейчас. Прежде… я хочу раскрыть тебе свою тайну.
Он снял с шеи медальон в виде ключа. Подошёл к статуе грифона. В лунном свете металл блеснул — как клятва…
…Жозефина с трудом вернулась в настоящее и выдохнула. Брошки в шкатулке лежали спокойно. Та, потерянная, — осталась в оранжерее, среди листьев и тайн. А в душе уже родились строчки, которые просились на бумагу…
Ветер с берега памяти — вестник без спроса. Не даёт позабыть, что и так не забыто. Утро золотом красит забвений утёсы. Словно хочет открыть, что и так не сокрыто…
Ты держал меня крепко и время застыло. Брошка с шали скользнула куда-то в цветы… Боль сомнений терзала… Что делать мне было? Прошептать: “Остаюсь!”? Или крикнуть: “Прости!”?
ГЛАВА 18. Незваный жених и весна в малом павильоне
Когда Натали вышла вслед за Полем в коридор, она уже почти справилась с внутренней дрожью после их бурной партии в лото. Она шла, погружённая в свои мысли, как вдруг где-то впереди послышались голоса.
— Не глупи, я тебе дело говорю, — произнёс мужской голос, глуховатый и раздражённый. — Хватит прятаться ото всех.
— Я не прячусь, — отчеканил женский голос. — Я просто не хочу больше встречаться с вами.
Натали замедлила шаг. Голос был знаком. Очень.
Колетт. Их энергичная, старательная горничная, которая только-только начала приходить в себя после истории с увольнением из таверны и слухами о воровстве.
Второй голос… он тоже показался Натали знакомым.
— Почтальон Жерар, — прошептала она Полю, который тоже инстинктивно замедлил шаг.
— Ты должна показываться на людях! — не унимался почтальон. — И если появишься вместе со мной — это будет солидно. Фестиваль цветов — самый подходящий повод. Все решат, что раз уж я тебя не чураюсь и проявил снисхождение простить и возобновить отношения, то, значит, вся эта болтовня про тебя — враньё.
— Когда-то, — тихо и напряжённо ответила Колетт, — мне было важно, что обо мне думают люди. Но ещё важнее было, что думаете вы. А теперь… теперь я справлюсь сама. Хозяева Вальмонта поверили в меня, дали шанс. Я не подведу.
— Ах вот как! — в голосе Жерара зазвенела злость. — Никогда не замечал в тебе такого упрямства. Ты должна спасибо мне сказать. Я ведь позор из-за тебя пережил, а теперь великодушно протягиваю руку, а ты… Да ты будешь последней дурёхой, если не согласишься пойти со мной на фестиваль!
— Отпустите немедленно!
Последняя фраза Колетт прозвучала громче прежнего. Натали с Полем переглянулись и резко свернули в боковой коридор.
Увиденное там заставило Натали сжать кулаки.
Почтальон стоял, схватив Колетт за запястье, и она пыталась вырваться. Лицо её пылало, глаза блестели — смесь страха, стыда и гнева. Как только он увидел Натали и Поля, моментально отпустил её руку и выпрямился, словно собирался сделать торжественное заявление в префектуре.
— Месье, мадам, — с преувеличенным достоинством поклонился он. — Позвольте вручить вам письмо от самого городского головы Хельбрука. Высочайшее личное приглашение на фестиваль цветов.
Он достал из сумки большой кремовый конверт с золотым гербом и церемонно передал его Полю.
— Кроме того, — продолжил почтальон, делая шаг назад и расправляя плечи, — пользуясь случаем, прошу вашего позволения отпустить на фестиваль горничную, мою невесту, которую я имел честь пригласить сопровождать меня на праздник.
Натали чуть не поперхнулась воздухом. Невесту?! После всего, что он ей устроил?! После того, как отвернулся от неё, едва услышал первые сплетни?!
Натали уже собиралась высказать всё, что думает о таком женихе, но Поль её опередил. Его голос прозвучал вежливо, но с металлическими нотками:
— Колетт, разумеется, поедет на фестиваль. Но сопровождать её будет тот, к кому она проявит благосклонность. И, как мне показалось, это… отнюдь не вы.
