Пусть его мамаша сегодня огреет ремнём.
Или чем похуже.
Хоть где-то справедливость, потому что повесить эти пятьдесят четыре тысячи хотели на меня — почти моя зарплата, ипотека за месяц.
Пронесло.
Может, и вечер будет таким же прекрасным? Ради сегодняшнего вечера я даже пропустила степ — хотелось скорее домой, рассказать Серёже обо всём, что случилось. Поворковать с подругами было бы здорово, столько всего произошло за день, но высказаться по-настоящему я могла только мужу.
Если он будет слушать.
Если хоть раз оторвётся от телефона и посмотрит на меня.
Всю эту неделю он задерживался на работе — отчёты, сверки, закрытие квартала. Я привыкла ложиться в постель одна, просыпаться одна, завтракать одна.
Но сегодня должно быть по-другому. Ведь сегодня день нашей свадьбы, о котором я надеюсь, он не забыл.
И я не ошиблась — всё было очень по-другому.
Выйдя с работы, я набрала его номер — просто хотела услышать голос, узнать, как дела, сказать, что люблю.
Он не ответил.
Зато пришло сообщение.
*Наташа, прости, но я всё решил. Я ухожу к Кристине. На выходных заберу вещи и Рыжика. Сам подам заявление на развод. Прости.*
Я стояла посреди тротуара и читала эти строчки снова и снова, а они не желали складываться в смысл.
Прости?
За что — прости? За пятнадцать лет брака? За ипотеку, которую мы ещё семь лет выплачивать? За кредиты, за ремонт, за всю эту жизнь, которую строили вместе?
И Рыжика заберёт?
Рыжик... мой рыжий наглый кот, который встречал меня каждый вечер у двери, тёрся о ноги, мурчал громче трактора и смотрел с таким видом, будто я — единственный достойный человек в этой квартире. Серёжа его игнорировал, а теперь забирает?
И тут меня накрыло.
Кристина.
Мы забрали Рыжика у Кристины — пять лет назад, когда я листала группу помощи животным и увидела объявление про рыжего котёнка, которому ищут дом. Я уговорила Серёжу поехать, я нашла адрес, я заставила его тащиться на другой конец города...
Получается, я сама их познакомила.
Дверь тогда открыла невзрачная девушка — лет двадцати пяти, почти на десять лет моложе меня, но выглядевшая так, будто жизнь её изрядно потрепала. Волосы мышиного цвета, сальные, собранные в жидкий хвостик. Кожа бледная, блестящая от жира. На носу — огромные очки в уродливой оправе. И запах из квартиры — тяжёлый, густой дух кошачьей мочи, дешёвого корма и чего-то кислого, намертво впитавшийся в её одежду, в её волосы, в саму её суть.
Единственное, чем она выделялась — грудь.
Размер четвёртый, не меньше, натягивающий застиранную футболку так, что ткань грозила лопнуть. И мой муж — мой Серёжа — уставился на эту грудь так, будто увидел святой Грааль. Я видела его взгляд, видела идиотскую улыбку, видела, как он жал ей руку слишком долго.
Но не придала значения.
Идиотка.
Неужели он повёлся на сиськи? Променял меня — меня! — на это? На серую мышь с сальными волосами и квартирой, провонявшей кошками?
Пятнадцать лет.
Пятнадцать лет — коту под хвост.
Предатель. Сволочь. Трус.
Побоялся сказать в лицо — прислал сообщение. После пятнадцати лет брака — жалкое сообщение.
А может... может, это шутка?
Дурацкий розыгрыш?
Сейчас он позвонит и скажет — попалась, я так тебя проучил, чтобы ценила...
С этой мыслью, окутавшей меня плотно и глубоко, я шагнула на пешеходный переход, не заметив, что горит красный.
— Женщина!!!
Я оскорбилась и попытались возразить:
— Какая я вам женщина! я деву...
Автобус я так и не увидела.
Боль была короткой, ослепительной — и сразу ушла, сменившись темнотой и тишиной, густой и тёплой, как вода в летнем озере.
А потом — голос.
Женский, старый, встревоженный.
— Аэлирин! Аэлирин, дитя, очнись!
Глава 2
Меня трясли.
Настойчиво, требовательно, со всех сторон сразу — казалось, за меня взялась целая дюжина рук, и каждая считала своим долгом вернуть меня в сознание как можно скорее, будто от этого зависела судьба мира.
Я разлепила глаза.
И первой мыслью было — где я, что за херня, я что, на пикнике в лесу?
Но этого не могло быть, на дворе стоял декабрь, Питер заваливало снегом, а вокруг меня шелестела изумрудная листва и пробивались сквозь кроны деревьев тёплые солнечные лучи, совершенно по-летнему ласковые.
Я моргнула, надеясь, что наваждение рассеется, но лес никуда не делся — напротив, он стал ещё более реальным, с запахом хвои и цветов, с пением птиц где-то высоко в ветвях, с мягкой травой под моей спиной.
А потом я заметила их.
Женщины в белых одеяниях — струящихся, полупрозрачных, словно сотканных из лунного света — склонились надо мной кольцом, и все они были до неприличия красивы, стройны, с огромными выразительными глазами и...
Уши.
Длинные, заострённые кверху уши, торчащие из-под волос как у персонажей из «Властелина колец».
Остроухие.
Эльфы.
Я что, в палате интенсивной терапии, и меня на пару секунд вытащили из комы, а это — галлюцинации умирающего мозга? Санитары-эльфы, надо же, такое даже в самом страшном кошмаре не приснится, даже после литра текилы и просроченных суши.
Лучше бы не будили.
Честное слово, лучше бы оставили в той уютной темноте, чем вот это вот всё.
Я подняла руку, чтобы потереть лицо — и замерла на полпути, потому что рука была не моя, тонкая, изящная, с длинными пальцами и кожей цвета молока, без единой веснушки, без привычного шрама на запястье от давнего ожога сковородкой.
Но додумать эту мысль я не успела, потому что память услужливо подбросила картинку — ослепительный свет фар, бьющий прямо в глаза, оглушительный гудок, и автобус, несущийся на меня на полной скорости. Водитель пытался затормозить, я видела его лицо за лобовым стеклом — испуганное, белое — но на заснеженной дороге это было практически невозможно.
Удар.
Темнота.
И вот — эльфы.
Прекрасно. Просто прекрасно.
Я осторожно покрутила головой, ожидая увидеть больничную палату с аппаратами ИВЛ, капельницами и мониторами, пищащими в такт моему пульсу — но вместо этого вокруг простирался лес, да такой красивый, что дух захватывало. Деревья-исполины уходили кронами в бездонное голубое небо, солнечные лучи пронизывали листву и рисовали на земле золотые узоры, а трава под моими пальцами была такой мягкой и шелковистой, будто её специально вырастили для королевского пикника.
Птицы выводили замысловатые трели где-то в вышине, пахло цветами, мёдом и чем-то неуловимо волшебным — и я поймала себя на том, что на душе вдруг стало тепло и спокойно, несмотря на весь абсурд происходящего.
А потом мой взгляд упал на женщину, стоявшую чуть в стороне от остальных.
Она была старше — не старухой, нет, но зрелой, с тем особым достоинством, которое приходит только с возрастом и властью. Её одеяния отличались от простых белых платьев остальных — богатая ткань, расшитая золотыми нитями, струилась до самой земли, а на голове сверкала диадема, переливающаяся перламутром и опалами в солнечном свете, роняя крошечные радуги на высокие скулы.
На лице её, впрочем, виднелись морщинки — едва заметные, в уголках глаз и у губ — и мой профессиональный мозг фармацевта тут же отметил: ничего критичного, хороший крем с ретинолом и гиалуроновой кислотой, у нас в аптеке есть отличный вариант, надо будет посоветовать.
Если, конечно, галлюцинации интересуются антивозрастным уходом.
— Аэлирин, — произнесла женщина, и в её голосе звучала неподдельная тревога, — дитя моё, как ты себя чувствуешь?
Аэлирин?
Что за имя? Откуда она его взяла? С Натальей оно не имело ничего общего — почти ни одной буквы, ни одного звука.
— Женщина, вы кто вообще? — спросила я.
И осеклась.
Потому что голос, вырвавшийся из моего горла, был не моим — выше, звонче, моложе, с какими-то певучими переливами, которых у меня отродясь не водилось.
