И пришел слон (СИ) - Криптонов Василий

— Это у них ненадолго. Скоро она поймёт, что в мире есть куда более достойные кавалеры.

— Вот и я ей говорю: куда ж ты, глупая! Да разве на мне одном свет клином сошёлся? — подхватил я, остановившись. Остановились и девушки. — Спасибо вам огромное, теперь-то хоть со стороны услышит всё это — может, и задумается. Позвольте вас отблагодарить.

Я откинул дерюгу, выбрал три средненьких алмаза и вручил их потерявшим дар речи девушкам.

— Мерри, как говорится, Кристмас, — подмигнул я и, вновь закрыв тележку, покатил её дальше.

В ближайшие месяцы газеты пестрели сообщениями об избитых рабочих и старьёвщиках, которые имели неосторожность ходить по городу с тачками. Мне было грустно читать эти сообщения.

— Саша, уж в этом ты точно не виноват! — успокаивала меня Танюха.

— Знаю… А всё равно тягостно на душе. Всегда печально получать доказательства того, что нельзя осчастливить человечество. Можно только создать нечто более-менее приличное на вверенном тебе участке мироздания и надеяться, что, глядя на тебя, и другие последуют примеру.

— Или пойдут войной, чтобы отобрать твой участок…

— Или так. На этот случай хорошо иметь под подушкой пулемёт.

Пулемётов под подушкой у меня было — мама не горюй. И магия Ананке, и магия мельчайших частиц, и Диль, и даже целая коллекция оружия в кабинете. Так что вторжений я мог не опасаться. Тем не менее, я оторвал клочок от бумаги Ананке и сжёг его, предварительно написав: «Жители Белодолска забыли о тележке, полной алмазов, и людей с тележками больше никто не бил и не грабил».

— Что жжёшь? — спросила Танька, спустившись вечером в гостиную.

Она уже была в пижаме, готовая ко сну, однако ей было странно ложиться в мою постель, когда меня там не было.

— Сердца людей, — зевнул я, шурудя в камине кочергой. — Глаголом. И прочими прилагательными.

— Ого, какая там кипа бумаги. Что это, Саша?

— Да, роман писал.

— Роман? Ого… Я и не знала. Не получился?

— Отчего же? Прекрасно получился.

— Но зачем ты его сжёг?

— От жадности. Написал, прочитал, сжёг. Теперь никто, кроме меня, не сможет сказать, что читал его. Я исключительный.

— Ты такой забавный, Саша… Идём спать.

— Идём, но только спать. Я сегодня что-то совсем… как выжатый лимон.

— Но мы ведь и так только спим. До свадьбы.

— Да, правда. Забыл.

— Ты действительно таким усталым выглядишь.

— Не обращай внимания, утром буду как новенький.

Тем не менее, вверх по лестнице я забирался, опираясь Таньке на плечо. Она его безропотно подставляла. И вопросов больше не задавала. Вернее, задавала, но другие. Сообразно своему скачкообразному взрослению Танька очень чутко научилась распознавать области, в которых собеседник не готов продолжать разговор, и тактично их обходила.

— А когда мы поженимся, я смогу ходить без тапочек?

— Сможешь, конечно. Но недолго.

— Почему?

— Ну, тебе, верно, захочется и какими-то другими вещами заниматься. Не только босиком по дому ходить.

— Я… не очень тебя понимаю.

— Это ничего, после свадьбы — поймёшь.

— Сашка!

— Что?

— Ну, фр!

— И нечего фыркать. Я тебя обо всём с самого начала предупреждал.

— Это же просто ноги.

— Да всё в этом мире — просто. Даже сложное из простого собирается. Что ж теперь поделаешь…

Новый слуга приживался хорошо, обязанности свои исполнял достойно. Его присутствие даже благотворно повлияло на Дармидонта — он начал вставать и активно принимать участие в хлопотах. Подняла старика, само собой, ревность. Оскорблённое самолюбие заставляло его порхать по дому, подобно бабочке.

Мы все, затаив дыхание, ждали конфликтов, но новичок, как оказалось, и вправду прошёл отличную жизненную школу. В отношениях с Дармидонтом он ставил себя в положение ученика и всем сердцем взыскал премудрости. Дармидонт, ожидавший гонористого отпора, терялся и нехотя мудростью делился. Показывал, где что лежит. Рассказывал, кто что и когда ест.

Ульян каждое утро чистил дорожку, ведущую к двери, отряхивал снег с матовых шаров той же метёлочкой, которой уборщица побеждала в доме пыль.

Шары стали привлекать внимание соседей. К Фёдору Игнатьевичу зачастили в гости. Спрашивали, где он достал такие изумительные фонарики. Фёдор Игнатьевич переводил стрелки на меня. Я же за символическую плату обеспечивал желающих. В ночь перед Рождеством практически вся наша улица сияла праздничным образом.

Когда рождественским утром я, зевая, вошёл в столовую и сел на своё обычное место, то обнаружил пустую кофейную чашку. Я взял её, внимательно осмотрел в поисках подвоха. В самой чашке подвоха не было, а под ней, на блюдечке он обнаружился. Бумажка с нарисованной стрелочкой.

Стрелочка указывала в сторону гостиной. Хочешь не хочешь, надо идти. Иначе день никак не начать. А разве можно не начать рождественский день? Ни в коем случае.

В гостиной композиция была двойной и не очень корректной с точки зрения живописи. За внимание зрителя с порога начинали бороться два объекта, и у каждого из них были свои сильные и слабые стороны, что мешало выделиться безоговорочному победителю.

С одной стороны, рояль — штука большая и глобальная, периодически разражающаяся музыкой. С другой — подумаешь, рояль. У всех есть рояль в этом мире.

Конкуренцию роялю составляла ёлка. На неё работало то, что ёлка появлялась в доме нечасто, к тому же она была богато украшена и вечерами даже светилась при помощи наших с Диль авторских алмазов. Против неё работало то, что ёлка — привычный символ новогодних праздников, и если тебе не семь лет, то внимание ей достаётся по остаточному принципу, как бы хитро ни наряжали лесную красавицу.

В общем, если всё подытожить, то, несмотря на глобальность обоих объектов, по прошествии дней складывалось впечатление, что гостиную попросту захламили сверх всякой необходимости.

Но конкретным этим утром взгляд притянул целый лист бумаги, лежащий на полу. На нём тоже была нарисована стрелка, и указывала она в сторону ёлки. Вернее, на то самое место под ёлкой, где стоял свёрток.

Я присел на пол рядом с ним, потыкал пальцем. Обёрточная бумага зашуршала. Поставив чашку рядом, я разорвал упаковку и достал невзрачный металлический кофейник, даже, кажется, бэушный.

— Что ты умеешь? — спросил я у пустого сосуда. — Ты можешь обеспечить меня кофием?

Кофейник пыхнул жаром и потяжелел.

— Ого!

Я наклонил кофейник над чашкой, и та наполнилась чёрной жидкостью. В ноздри скользнул характерный запах. Я поднял чашку, сделал глоток.

— И зачем, спрашивается, мой мир пошёл по пути развития науки и техники? Бессмысленная трата человеческих ресурсов. Слава магии! Волшебству — слава!

На плечи мне опустились две ладошки.

— С Рождеством, Сашка! Я замучилась эту штуку разыскивать. Очень рада, что тебе понравилось.

— Ещё бы не понравилось! Впрочем, позволь и мне не остаться в долгу. Посмотри.

— Куда?

— Сюда, вот, на ветку.

— А что это?

— Не знаю. Требует разбирательства.

Танька сняла с ветки маленький свёрточек, совершенно неприметный, как будто просто кто-то повесил мятую бумажку от нечего делать.

Но в бумажку оказались завёрнуты золотые серёжки с ярко-красными драгоценными камнями.

— Найти в праздники трезвого ювелира тоже было задачей непростой… А камни — чистейшей воды самопал. Прокачанные и модифицированные.

Глаза Таньки сверкнули синхронно с красными алмазами. Она вздрогнула от неожиданности. Посмотрела на меня.

— Вот так вот, да.

— Это… Это же чудо какое-то!

— Магия мельчайших частиц, как она есть.

— Почему ты нас такому не учишь⁈

— Маленькие вы ещё. Не готовы.

Серьги Татьяна испытала этим же вечером, за праздничным ужином. В миниатюре был произведён фурор. Даринка смотрела, открыв рот, и не могла отвести взгляда от светящихся камешков. Впрочем, она точно так же, разинув рот, смотрела и на ёлку, и на матовые шары снаружи. Но на шары всё-таки меньше — они были матовые.