Тишина, накрывшая нас, была не ночной — церковной. С гулом в висках и пустотой под рёбрами. Где-то вдали хрустнула ветка, зашептались травы, но казалось, что весь лес наклонился к нам, слушая историю человеческого горя, уже тысячу раз слышимую им от других людей и всё равно каждый раз новую.
— Они пришли мстить, — тихо сказал Дрейкор, — Не ей и не мне. Отцу. Великому Верховному Инквизитору. Ведьмоборцу, не знающему страха и пощады. Трусливые псы побоялись вступать с ним в открытый поединок и ударили исподтишка. По самому дорогому, что у него было: по слабой женщине, по беззащитному ребёнку... В их сердцах не было жалости. У магии нет меры, Киария. Она всегда идёт до конца. Всегда…
— Что с ними стало? — прошептала я дрожащим, срывающимся голосом.
— Он настиг их, получил признание и покарал так, как они того и заслуживали. Никто не ушёл от его праведного гнева, кроме… Та девчонка, она оказалась изворотливее остальных… он искал ее всю оставшуюся жизнь, но безрезультатно. Я поклялся ему, лежащему на смертном одре, что завершу то, в чем он потерпел неудачу. А ещё в том, что займу его место, стану лучшим из инквизиторов, продолжу его дело и не позволю себя обмануть ни юности, ни старости, ни напускной невинности. И я сдержу свою клятву! Я прекрасно усвоил урок. Мой отец лишь раз поддался и проявил милосердие и посмотри, как он поплатился за это... Вот откуда я знаю, Киария. Магия — это гниль. Она делает чудовищем любого, кто к ней прикасается. Это — непреложная истина. И в ней нет исключений.
Последнее слово он произнёс так ровно, будто поставил печать. И я, которая никогда не отступала в отстаивании своей позиции, почему-то замолчала. Возможно потому, что едва сдерживала душащие меня рыдания. Или потому, что спорить сейчас было всё равно что размахивать веером на пепелище и уверять, что «ну, не все искры одинаково вредны».
Повинуясь внезапному порыву, я потянулась и прижалась губами к его губам. Осторожно, совсем чуть-чуть, на грани касания.
Он отшатнулся, как от ожога.
— Прости! — задохнулась я, заливаясь краской, — Я не хотела… И за мой вопрос тоже. Я не из злости... Я… мне просто нужно было разобраться.
Его ресницы дрогнули. В глубине зеленых глаз, что-то блеснуло.
Отголоски затухающей ярости? Слёзы?!
Я не успела понять.
Он отвернулся и кивнул, поднимаясь с места.
— Это я должен извиниться, Киария. За то, что ошибся в своих обвинениях и стал причиной всех твоих бед. За то, что вспылил. За… — он кашлянул, будто выталкивал занозу, — За то, что не могу подарить тебе ту любовь, которой ты заслуживаешь…
До лагеря мы шли молча. Я слушала его шаги — тяжёлые, уверенные — и мерила свои мысли их ритмом. Где-то совсем рядом крикнула ночная птица — резко, пронзительно, как свисток стражника. Я вздрогнула и мысленно выругалась собственной пугливости.
Костёр к нашему возвращению порядком прогорел. Спал как сытый кот, чуть чадя теплым дымком и лениво плюхая редкими огненными язычками. Кучер и конюх уже расположились на своих попонах, подложив под головы скатанные плащи, и сопели синхронно, как два кузнечных меха. Лошади мерно щипали траву у ручья. Рианну должно быть мучали ночные кошмары — из кареты доносилось тяжёлое, сдавленное дыхание и трагическое «мммм» через нос.
— Спокойной ночи, — сказал Дрейкор и, неожиданно для себя, как мне показалось, наклонился и коснулся губами моей руки. Бережно и нежно, не как муж, который уверен, что «ему можно всё», а как человек, который помнит, с какой легкостью вспыхивает шёлк.
— Спокойной, — выдохнула я. И вдруг ощутила, как где-то глубоко-глубоко сдвинулся лёд.
Я забралась в карету и устроилась на своём ложе, намереваясь любой ценой уснуть. Но рассказ Дрейкора резонировали в голове, как удар по камертону.
Девочка у ворот. Пятеро закутанных в плащи незнакомцев. Смех огня, подбирающегося к маленькому, смертельно напуганному ребёнку…
Меня не покидало смутное ощущение, что я что-то упускаю. Что эта история не так проста, как кажется на первый взгляд.
Дрейкор рассказывал обо всём так, будто видел каждую искру, но… я слишком хорошо знала, как память умеет дорисовывать детали.
Филя шевельнулся в кадке, чихнул и тут же затих. Я протянула руку и нащупала гладкую кожаную крышку книги, которую упрямо продолжала называть «недодневником». Меня тянуло написать хоть пару строк, оставить хотя бы пару штрихов — просто чтобы не потерять, не забыть то, о чём только что узнала.
Но книга выскользнула из влажных, подрагивающих пальцев, гулко плюхнувшись на пол. Я тихо чертыхнулась и, чтобы не разбудить Рианну, прижала ладонь к губам.
— Тише, — прошептала я себе. — Всё. Спать.
Глаза закрылись. Огонёк под кожей пальцев привычно попросился наружу, но я не стала его выпускать — слишком близок был костёр, слишком много огня на сегодня.
Я лежала, считала вдохи и думала о том, что иногда самое страшное — это не пламя. Самое страшное — это чужая уверенность, что ты точно знаешь, кто его разжёг.
Я перевернулась на другой бок, уткнулась носом в прохладную подушку и попробовала притвориться, что у меня получается не думать.
Получилось… ненадолго. Но это уже было начало чего-то, что обычно зовут сном.
Ночь встала над дубравой, как страж, и заперла нас в своей бархатной тишине.
В сердце ночного кошмара
Я очнулась резко, словно кто-то щёлкнул пальцами у самого уха. Костёр едва тлел, от него тянуло дымком, вокруг поочерёдно посапывали и похрапывали люди, в призрачном лунном свете вся поляна выглядела удивительно мирно.
Хоть картину пиши!
Снаружи царило спокойствие, а вот внутри… никакого сна, только тяжесть и какое-то странное беспокойство, будто в собственном теле тесно.
— Ну и ладно, — пробормотала я после пары бесполезных попыток устроиться поудобнее, — Раз уж сон не идёт, пойду хоть цветочек выгуляю. Кто знает, когда ещё такой шанс представится?
Филю долго уговаривать не пришлось. Стоило мне открыть дверцу кареты, как он довольно фыркнул и, весело похрюкивая, понёсся к кромке леса.
— Эй, не так быстро, торопыга! — вполголоса окликнула я его, отчаянно стараясь не отставать.
Какой там!
Догнать цветочек было просто нереально. Стоило ему лишь на миг притормозить, как в густой траве мелькнула какая-то шустрая тень, то ли мышь, то ли другой лесной зверёк, и Филя, увлёкшись, рванул следом.
Через несколько секунд его скачущий силуэт уже скрылся за деревьями.
— Эй, ты куда? А я?! Ох и кавалеры нынче пошли: даму одну посреди леса бросают! Хреновый из тебя рыцарь, Филипп. Ой, хреновый! — проворчала я ему вслед, глядя, как хвост-отросток мелькнул напоследок и пропал во мраке.
Лезть за ним в чащу? Ага, щас! Ночь — это, конечно, романтика, но не настолько, чтобы добровольно совать голову в пасть черт знает чему.
Пока мой питомец носился по кустам, я устроилась на пень и решила хоть немного разгрести кашу в голове. Стоило прикрыть глаза и тут же что-то кольнуло. Боковым зрением я успела уловить какое-то движение в лагере.
Ох ты ж… Только не это! Неужели кто-то проснулся? Вот радость-то! Если Дрейкор заметит гуляющего Филю, я понятия не имею, как объясню своему муженьку-ведьмоненавистнику, зачем мне понадобился домашний монстр-крысоед вместо нормальной собачки.
Вопрос лишь один: он меня сразу на костёр отправит или сначала для разнообразия в каталажке помаринует?
Дрожащей рукой я смахнула со лба ледяную испарину и пригляделась внимательнее. Сначала ничего подозрительного не заметила. Даже успела подумать: «Ну привиделось, с кем не бывает?».
Ага, щас!
Стоило выдохнуть, как с противоположной стороны поляны из темноты выскользнули три фигуры и, крадучись, направились прямо к карете.
У меня внутри всё похолодело. Я понимала, что ситуация обязывала срочно будить Дрейкора. Но… страх, что он узнает про Филю, мертвой хваткой вцепился в меня, заглушая голос здравого смысла.
