Пусть это и формальность. Пусть всё это закончится через три месяца. Только вот когда её пальцы легли в мою ладонь… я почувствовал, будто держу в руках нечто большее, чем просто руку чужой женщины?
Клятва на пепелище
Карета безбожно тряслась по ухабам, то и дело подпрыгивая на дорожных выбоинах и колдобинах.
— Ай! — взвизгнула я, в очередной раз приложившись об обитую шелком стенку.
Пуховые подушки смягчали удары, но не очень-то помогали от качки и тряски. Приоткрытые окна и вентиляционные отверстия не давали задохнуться, но совсем не спасали от жары.
Вот жеж! Ну вот как так-то?! С каждой минутой в этой тарантайке, с каждой кочкой и выбоиной, моя детская мечта разбивалась в дребезги.
Ну почему при всем обилии сказок и романтических историй про принцесс и прекрасных дам в пышных платьях, никто так ни разу и не удосужился упомянуть, каково это — несколько часов кряду трястись в душной коробчонке по средневековому бездорожью?!
Красная как вареный рак Рианна сидела напротив и, тяжело дыша, прижимала к себе горшок с Филей. В отличии от мня эта глупышка напялила в дорогу своё лучшее платье с корсетом. Видимо хотела почувствовать себя знатной дамой. Только вот теперь на неё без слёз смотреть не получалось.
— Так, жертва высокой моды, как только остановимся на ночлег, переоденешься в дорожное, такое же, как у меня! — буркнула я, страдальчески закатывая глаза, — Мне от одного твоего вида плохо становится.
Карету качнуло на повороте и через некоторое время она сбавила ход и остановилась. Двери распахнулись, впуская шквал лиственно-травяных ароматов, конское фырканье и ржание и стрекочущие трели цикад.
— На ночь останемся здесь, — сказал Дрейкор, помогая мне выбраться наружу, — Лошади устали, а до ближайшего постоялого двора ещё ехать и ехать. Не хочу рисковать. Да и это — не самое плохое место для ночевки.
Лошади?! Ох, да мы с Рианной сами были в пене и мыле, похлеще любой заезженной клячи! Но, судя по всему, у копытных тут было куда больше прав, чем у двух уставших измотанных женщин…
Карета припарковалась на поляне, посреди величественной тенистой дубравы. Над нами поблескивал первыми звездами стремительно темнеющий колодец бездонного неба. Исполинские деревья по бокам раскинулись ввысь и вширь, сплетаясь кронами в сплошной, шелестящий купол.
Мужчины (кучер, конюх и Дрейкор) распрягли и почистили лошадей, стреножили и пустили их на вольный выпас у маленького, хрустально чистого ручейка.
Позже мы все вместе поужинали у большого, ярко пылающего костра. Копчёный окорок, сыр, виноград, орехи и картофель, запеченный в мундире — ничего сверхъестественного, но мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не пробовала.
После ужина Рианна, сославшись на усталость, удалилась в карету (нам с ней предстояло спать именно там, на широких и мягких пуховых сиденьях), а мне захотелось размяться.
— Пройдемся немного, на сон грядущий? — обратилась я к своему новоявленному муженьку.
Несмотря на довольно утомлений вид (Было бы странно, будь он другим после целого дня в седле…), Дрейкор не стал возражать и галантно подставил мне локоть.
Мы отошли от костра на пару десятков шагов — ровно настолько, чтобы треск поленьев и приглушённый говор мужчин превратился в уютный шорох фона. Ночь расправила прохладные плечи. Пахло нагретой корой, мятой и горьковатой перчинкой дыма. По траве проскальзывали крошечные огоньки — то ли светлячки, то ли мне уже мерещилось от переутомления.
Поначалу мы говорили о сущих пустяках. О том, как пахнет дождь в разных краях (у него «морской солью и железом», у меня «теплой землёй и мокрыми чернилами»), о том, почему конюхи всегда узнавали новости раньше дворцовых слухачей, и почему у ночных птиц глаза такие круглые (у меня были версии про диету из тайн и сплетен).
Я без остановки несла разные глупости, хихикала негромко. Он отвечал короткими фразами, иногда — взглядом, в котором отражался костёр и терпение человека, привыкшего слушать тишину.
Мы шли медленно: его шаг — широкий и уверенный, мой — чуть юркий, суетливый (приходилось изворачиваться, чтобы не зацепиться юбкой за ежевику).
— Можно… — споткнувшись о древесный корень и о собственную безбашенную смелость выговорила я, — Можно серьезный вопрос? Он меня давно мучает.
Дрейкор кивнул.
— Конечно. Спрашивай, не стесняйся. — Лёд в его голосе резко контрастировал с теплым и внимательным взглядом.
Это меня ободрило.
— Почему ты так ненавидишь магов? — произнесла я, старательно подбирая каждое слово, — Ведь не все же плохие. Ну… правда ведь?
Он остановился. В тени дерева его лицо стало резче, как будто кто-то провёл по скулам угольным карандашом. Он выдержал паузу, но когда заговорил, голос был не просто жёстким — в нём скрежетал металл.
— Все, — сказал он глухо, — Все маги — чудовища! Даже те, что родились невинными, всё равно становятся чудовищами. Магия ломает человека. Извращает его сущность.
Меня как холодным душем окатило. Я сглотнула и прошептала чуть слышно:
— Но как ты можешь так утверждать о каждом? Ты ведь не видел их всех. Люди разные. Дары разные. И среди обычных людей полно… — я запнулась, подбирая приличное слово, — Среди обычных тоже полно не ангелов. Так откуда тебе знать, что все маги — зло? И что среди них нет хороших и добрых людей?
Дрейкор резко вдохнул, будто я ударила его в грудь.
— Откуда я знаю? — он криво усмехнулся без тени улыбки, — Что ж, я расскажу тебе откуда. Слушай.
Мы вышли на крошечную полянку, заросшую тимьяном. Он устало сел на поваленный ствол, я — рядом, поджав ноги, чтобы не запачкать подол. В темноте было слышно, как дышат деревья.
— Моя мать была мягким и милосердным человеком, — начал Дрейкор, не глядя на меня, — Слишком мягким для нашего рода. Она верила, что сострадание и сочувствие — это сила, а не слабость. Когда в одном из подвалов обнаружили девчонку… дочь конюха… у неё дрожали ладони, и на кончиках пальцев вспыхивали искры. Трехлетняя девочка заблудилась в катакомбах и у неё внезапно открылся дар магии огня… — Дрейкор скривился, — Мой отец хотел немедленно отправить девчонку на Остров Забвения, как того и требовала буква закона. Но моя матушка упала перед ним на колени, прижимая к себе ревущую белугой малютку. Она умоляла, упрашивала, клялась. Взяла на себя ответственность. Сказала, что ничего страшного не произойдёт. Что это всего лишь ребёнок. Что она лично воспитает кроху и присмотрит за ней...
Он замолчал, пытаясь унять сбивчивое дыхание. Прямо над нашими головами, басисто ухнула сова. Дрейкор вздрогнул как от удара и продолжил:
— Девочка росла при замке, — голос его стал ровнее, будто он пересказывал давно заученный текст, — Она ела наш хлеб. Носила тёплые вещи, которые мать ей шила сама, представляешь? Спала в хозяйском крыле, рядом с покоями своей благодетельницы. Любимица. Улыбчивая и вежливая. Казалось что даже суровость отца была сломлена её обаянием. А потом…
Дрейкор оборвал фразу, поднял голову и посмотрел куда-то сквозь, как будто видел не меня, а что-то воистину ужасное.
— А потом, — повторил он, — Однажды ночью, когда отца не было дома, она… отворила ворота. Впустила «своих». Их было пятеро. Они вошли тихо, как мыши, и… В то время мне и четырёх не исполнилось. Я был совсем маленьким и иногда, когда отца не было в замке, мама позволяла мне спать с ней. Вот и в ту ночь, убаюканный добрыми сказками, я уснул в её объятиях… Проснулся я от удушающего запаха дыма. Помню, как плакал, как звал маму. Помню человека в чёрном плаще. Помню её отчаянный крик и как она заслонила меня своим телом. Помню медово-ромашковый запах её волос… — Он выдохнул, и в этом выдохе было что-то, от чего кожу повело мурашками, — Помню то, что не должен был помнить. Их гнусные рожи, пламя, вырывающееся из открытых ладоней, то, как краснеет воздух и то, что у огня есть голос. Помню как он смеялся, пожирая всё на своём пути. А ещё помню свой отчаянный крик. И то, что отец успел в последнее мгновение: он ворвался, когда балки уже падали. Вынес меня. А вот маму уже не смог...
