Страх и другие языки любви (ЛП) - Вайнс Аведа

Теперь у них нет оправданий на работе. Нет причин, почему они раздражительны, в двух секундах от срыва, цепляясь за последнюю нить своего контроля. Они не могут дать Майклу повод уволить их, но прошли уже недели идеального сна, связанного с этой неумолимой болью в самой их сути.

Настолько отвлеченные своими снами, они в оцепенении оттирают крышки и столовые приборы, когда вывеска «Открыто» гаснет на витрине. Вечерняя суета была адом: один не позвонил и не пришел. Два пролитых напитка. Пополнение запасов, которое Майкл не заказал, когда Элиа напомнили ему в очередной раз. Но даже конец смены выглядит мрачно, когда не к чему возвращаться домой, и они погружены в мысли, когда Майкл останавливает их возле кабинета.

— У вас есть минутка?

Сфабрикованная теплота его улыбки размораживает разум Элиа. Они бросают взгляд за спину на пустой ресторан, на изогнутую стойку, за которой они застряли. Их только двое, и Майкл очень профессионально стоит у них на пути. Они не отвечают: просто рассеянно моргают, но, очевидно, этого приглашения достаточно.

— Вы знаете, что ходите по тонкому льду, — напоминает им Майкл, кивая мудрыми глазами, как будто Элиа должны с этим согласиться. Они не отвечают. Его это нисколько не смущает. — И я хочу вам помочь. Правда хочу.

Звучит так, будто он хочет помочь, но Элиа узнают это: голос, который они пытались имитировать, когда скандальные клиенты требовали сочувствия. Тревожный способ, которым Майкл опускает свой взгляд на уровень их глаз, чтобы заставить Элиа встретиться с ним взглядом. Ложь.

— Поэтому у меня есть для вас план повышения эффективности. Чтобы помочь вам сохранить работу, — его пальцы на их локте почти оставляют синяки, такие легкие, но такие настойчивые, что хочется блевать. Они не чувствуют своих ног. Не могут с ними общаться. Не могут заставить их двигаться, когда бедро Майкла вторгается в последний дюйм пустого пространства. — Ты ведь хочешь знать, что вы сделали не так, верно? Об этом вы спрашивали в прошлый раз, — от каждого прикосновения его руки во рту появляется кислый привкус. — Давай пройдем в кабинет, чтобы мы могли... уладить детали.

Свет мерцает, погружая ресторан в тень, достаточную для того, чтобы Майкл повернул голову. Элиа не задаются вопросом, что хочет сделать их тело — не тогда, когда погоня во сне еще так свежа в памяти. Они бросаются к стойке, переваливаются через нее и вылетают в парадную дверь, оставив свои обязанности по закрытию незавершенными.

Только оказавшись в постели с колотящимся сердцем, они снова находят сон. К тому времени остальной мир стихает: ни машин, ни хлопающих дверей, телефон зловеще молчит у кровати. Теперь нет никаких сомнений: они потеряют работу. Они настолько на взводе от паники, что не замечают, как засыпают, подтянув колени к груди.

Но они приземляются не на кукурузном поле и не в теплице. Даже не на болоте за поместьем, таком же темном, грязном и сером, как они себя чувствуют. Вместо этого они открывают глаза в том длинном коридоре, свет свечей мерцает в зеркалах, прежде чем они узнают его.

Волна страха поднимается в них — но ее душит сбивающая с толку, опьяняющая смесь. Они должны бежать. Они всегда бегут, и их тело вопит, требуя вернуться к старым привычкам.

Вместо этого они повторяют свои шаги: вниз по коридору, мимо дерева, которое было изодрано когтями почти в клочья, а теперь стоит нетронутым. Мимо запертых комнат из последней ужасающей пробежки, к зеркалу, где они видели фигуру, поднимающуюся в темноте позади них. К двери, за которой они прятались, с потными ладонями и влажным лицом, когда прижимались к ней, чтобы прислушаться. Их рука зависает над ручкой, и они могут поклясться, что в конце коридора мерцает свеча — но они не ждут, чтобы узнать наверняка. Они сопротивляются желанию сбежать, энергия гудит под их рукой, когда они толкают дверь, открывая ее.

Дождь барабанит по окну. Камин потрескивает и щелкает, и комната кажется теплой и полной, раскрашенной уютными оттенками, которых никогда не было в их снах. Настолько тихой и утешительной, что они почти не замечают двух фигур, раскинувшихся на кушетке: Ужас откинулся назад между бедер Кошмара, пока она пропускает когтистые пальцы сквозь тени на его голове. Как будто она... гладит его по волосам. Как будто они вдвоем вспоминают, как в последний раз были здесь.

Элиа уверены, что спят. Так оно и есть, но всё такое мягкое и тихое, что они с трудом вспоминают, что реально, а что нет.

— Ну, ну, ну…

Холодок пробегает по позвоночнику Элиа, но тон звучит почти... удивленно. Довольно. Ужас приподнимается над Кошмаром, упираясь подбородком в две теневые конечности, перекинутые через спинку дивана. Улыбки обоих вспыхивают, как предупреждающие знаки, с пылом, от которого у Элиа сводит живот.

— Вы наконец-то вернулись.

Элиа не двигаются. Стоят в дверях, наблюдая за ними двумя, готовые в любой момент сорваться на бег. На безопасном расстоянии, на случай если существа оживут и снова начнут на них охотиться. Но вместо этого монстры затаились: тени Ужаса даже не мерцают, прежде чем он, довольный, откидывается обратно на грудь Кошмара.

Элиа балансируют на натянутом канате тревоги.

— Почему вы не пускали меня?

Ужас хмыкает.

— В дом?

Элиа возмущенно фыркают.

— В... сам сон!

Кошмар пропускает пальцы сквозь дымку на голове Ужаса с нечитаемым выражением лица.

— Мы не держали вас снаружи; это ваш сон, — напоминает он с усмешкой. — Возьмите на себя хоть какую-то ответственность.

Это так... невозможно. Так нелепо спорить с этими плодами своего воображения, но почва уходит у них из-под ног. Они в разочаровании толкают дверь, наполовину уверенные, что она не издаст ни звука — что тишина убедит их в том, что всё это фальшивка, прежде чем их снова выдернет из сна.

Но дверь захлопывается. Всё замирает: существа на диване. Камин. Дождь, застывший на окне.

— Как мы можем сам себя не пускать? — заикаются Элиа. — Мы пытались вернуться!

Жар вспыхивает в горле Элиа от этого признания: что они хотели быть здесь, что они боролись и царапались, чтобы снова найти это. Светящаяся улыбка Ужаса растягивается вширь, но у Кошмара это лишь едва заметное движение губ. Всё вокруг них снова оживает.

— Может быть, вы были напуганы. В конце концов, это был кошмар, — низкий рокот ее голоса заставляет волосы Элиа встать дыбом от вспыхнувшего жаркого воспоминания о них троих. Это был кошмар: в котором они слишком легко потеряли себя. Тот, которого они хотели. Они не знают, что это о них говорит, но знают, что Кошмар насмехается.

— Мы не были... напуганы.

Кошмар пригвождает их взглядом, которого они даже не могут видеть.

— Это маленькое колотящееся кроличье сердечко говорит, что были.

Они напрягаются, и даже без глаз подбородок Кошмара опускается к пальцам ног Элиа, впивающимся в ковер.

— Может быть, не напуганы самим сном, — он снова поднимает подбородок. — А напуганы тем, как вы на него отреагировали.

Элиа сглатывают. Кошмар глубже зарывается в тени Ужаса, и он издает тихий стон, закрывая светящиеся глаза.

— Может быть, вы боялись возвращаться, потому что не знали, что можете найти... или что это заставит вас почувствовать.

Так и тянет отмахнуться от этих слов. Элиа усмехаются, но смешок выходит слабым и прерывистым к тому моменту, как они находят его в себе. Они не могут отвести глаз от существ: монстров, которые мучили их всю жизнь, а теперь согревают низ живота Элиа. Эти угли тлеют, превращаясь во что-то более сильное, чем страх. Более глубокое, чем тьма. Слова Элиа так же бесполезны, как и всё остальное в присутствии этих существ.

Тем не менее, они пытаются, возмущаясь, чтобы найти какое-то оправдание.

— Что это вообще...

Впервые монстры не двигаются. Не гонятся за Элиа, не прижимают их к стене, не мучают их до грани безумия. И от этого становится только хуже, когда до Элиа доходит осознание, одновременно с тем, как звериная ухмылка Кошмара становится шире.