Страх и другие языки любви (ЛП) - Вайнс Аведа

Их вытаскивают из тьмы, чтобы они увидели, как Кошмар устраивается на их бедрах, в то время как тени смещаются, чтобы играть с ними обеими. Когти снова смыкаются на горле Элиа, и мир покрывается пятнами, прежде чем Кошмар отпускает их, возвращая мир снов в ярких красках.

Это реально?

— А теперь, — требует Кошмар, проглатывая звуки Элиа как подношение, — скачи на нем так, словно от этого зависит твоя жизнь.

Именно постоянная угроза насилия и смерти заставляет их сердце бешено колотиться, когда они двигают своими слабыми бедрами. Давление обоих существ заставляет Элиа стонать, и тысяча глаз вылупляется из обоев — слушатели каждого жалкого звука. Широкий рот образуется на животе Кошмара, но у Элиа нет времени закричать, прежде чем он проходится своим широким языком по клитору Элиа, погружаясь в тени Ужаса, заставляя тьму спазмировать и корчиться вокруг них.

Элиа выгибаются, работая бедрами, и тени расползаются между местом, где Кошмар соприкасается с ними. Тьма обволакивает их бедра, плотно оборачивая и затягивая глубже, притягивая бедра Элиа к губам на животе Кошмара — и впервые стон Кошмара звучит так же плотски, как и стон Элиа.

Это не удерживает Кошмар от ее пыток. Даже когда Элиа пытаются сделать то, о чем их просят, насаживая себя на Ужас, скользя своей пиздой о второй голодный рот Кошмара. Кошмар наваливается на грудь Элиа, вдавливая их глубже в тени, словно Ужас может проглотить их целиком. Словно они втроем могут стать одним извращенным, великолепным целым.

— Думаете, сможете от этого сбежать? — спрашивает Кошмар.

Это бесполезно, и всё же Элиа пытаются. Даже когда хватка на них — нечто большее, чем руки Кошмара, большее, чем тени Ужаса, поглощающие их, быстрые, как экстаз.

Голос Ужаса проникает в их разум, не приглушенный ничем, вонзаясь прямо в их душу.

— Вы могли бы уйти в любую секунду, как только захотите.

Кошмар кружит бедрами, посасывая клитор Элиа, пока у тех не темнеет в глазах.

— Но вы не пытались.

Элиа не хотят об этом думать. На то, почему слова для пробуждения так и не нашлись на кончике их языка. На то, почему когти Кошмара на их груди вкапывают их в похотливую могилу. На то, почему вещи, которых они хотят, опаснее всего, чего они боятся.

— Вы не хотите покидать это место... — жар изливается из светящейся раны рта Ужаса, обжигая, как клеймо, их шею. — И прекращать каждую извращенную вещь, которую мы с вами делаем.

Правда хлестнула, как пощечина, не остается ничего, кроме хватки рук Кошмара, оставляющих следы на их груди, Ужаса, пригвождающего их руки по бокам своими тенями. Кошмар наклоняется ближе, мерцая в ужасающих формах, которые закладывают желание глубоко в живот Элиа.

— Вы наш, маленький питомец.

Никогда прежде они не принадлежали чему-то настолько безраздельно... но, конечно, это должны были быть они вдвоем. Существа, которые прокрадываются в каждую спящую мысль Элиа, которые толпятся в их часы бодрствования. Ужас стягивает их грудь еще туже, пока они больше не могут видеть свою кожу. Пока они втроем не соединяются в тандеме, вместе утягиваемые во тьму.

— А мы ваши, — голос Ужаса лижет их позвоночник, как пламя. — Нас невозможно разделить.

Это наполняет их ужасом: мысль о том, что они неразрывно связаны с этими ужасающими существами. Что от кошмара не сбежать. Что Элиа будут затаскивать сюда до конца их дней. Но в животе взрывается тоска, проносясь сквозь них прежде, чем они успевают ее остановить, кульминация засасывает их вниз, пока они не начинают в ней тонуть. Вода заполняет их легкие, погружая их в глубины, плавающие холодом по их коже — но это не может быть правдой. Это заставляет их устремиться к поверхности, хватая ртом воздух, крича о каждом нечестивом желании, которое у них есть.

Это больше, чем просто разрядка; это Пигмалион, влюбляющийся в свое творение. Кошмар скачет на них обоих, запрокинув свою зубчатую корону к небу, когти впиваются глубже в кожу Элиа, когда ее рот грязно целует их между бедер. Тени Ужаса вздымаются перед извержением, заливая каждый дюйм комнаты тьмой, заглушая все звуки вокруг них. А затем острые как бритва зубы вонзаются в шею Элиа, достаточно глубоко, чтобы с криком пустить кровь... прежде чем Элиа, пошатываясь, просыпаются в насквозь пропотевшем одеяле, наброшенном на диван.

Нет никакой надежды снова уснуть. И впервые не из-за страха, а из-за последних слов монстров, висящих над их головой, как дамоклов меч.

Нас невозможно разделить.

Это преследующая мысль. Что они втроем связаны, скованы неизбежно и навечно. Элиа пытаются это рационализировать: эти слова — реплика, которую создал их разум, так же, как он создал ужасающих существ. Но Элиа помнят, какими были на ощупь руки Кошмара на их горле, утреннюю боль между ног, даже когда они не находят синяков. Каким ощущался Ужас, оказавшись внутри них, нечто большее, чем блуждающая мысль, состряпанная их мозгом.

Они должны были бы это забыть. Забыть детали сна, как они всегда это делают, размываясь по краям, пока они не испаряются полностью. Но всё остается четким в их памяти, больше похоже не на плод воображения, а на... воспоминание. Ощущение земли, холодок в воздухе, каждая тень, роящаяся на их голой коже.

К следующей ночи они переживают это заново гораздо больше раз, чем это могло бы быть полезно для здоровья. Элиа посмеялись бы над тем, что их ночной кошмар превратился в фантазию наяву, если бы их тело не ныло от того, что его так основательно разрушили. Они готовы к борьбе за то, чтобы уснуть. Каждая ночь до прошлой была битвой, как только их голова касалась подушки, но сегодня их сердце бешено колотится по другой причине. Предвкушение вплетается в каждую сумеречную мысль, и когда они наконец задремывают, их пальцы крепко сжимаются в ожидании.

Они просыпаются утром после целой ночи сна без сновидений. На мгновение они испытывают облегчение, чувствуя вялость после самого продолжительного отдыха за последние месяцы, прежде чем накатывает щемящее разочарование. Они прочесывают свои мысли, пытаясь найти хоть кусочек сна, который могли пропустить.

Ничего нет.

Следующая ночь проходит так же, даже когда они наблюдают за безобидными предметами в своей комнате и ждут, когда те превратятся во что-то мерзкое. Тени не пытаются обмануть их зрение. Неважно, что это неодушевленные, реальные вещи в реальном мире — лицо Элиа всё равно горит при мысли о том, как Ужас смеется над их глупой надеждой. На одно безрассудное мгновение они желают, чтобы существа могли преследовать их и здесь... но не просто для очередной погони. Одеяло, свернувшееся у их лодыжек, кажется утешительной тенью, и их ногти чертят бессмысленные узоры на коже в жалкой имитации когтей.

Элиа были правы насчет того, что существа — мудаки; это жестокая шутка — оставить их в таком состоянии. Они потратили столько лет, борясь за то, чтобы найти способ уснуть, а теперь не могут процарапать себе путь обратно к пыткам, когда пытаются. Они дремлют при любой возможности, наедаются молочным и сладким перед сном, смотрят фильмы ужасов в темноте с открытыми жалюзи. Они пробуют каждую бабушкину сказку, и всё же утром Элиа раздражающе бодры и не видят снов.

Даже со всеми этими усилиями есть облегчение в том, чтобы просыпаться не потревоженными. Когда проходит ночь, сон не прерывается ужасающими видениями. Может быть, монстры и правда вырезали сердце Элиа, как и обещали, потому что в груди Элиа колет каждый раз, когда они вспоминают о том, чего им не хватает. Но внезапное отсутствие мучений принять легче. Должно быть легче принять, даже если сейчас Элиа чувствуют себя более несчастными, чем когда-либо, мчась по тому кукурузному полю.

Сон становится не более чем рутиной, и они неделями пытаются вырваться из хватки, которую имеет над ними этот сон. Фантазии, которая проскальзывает в их разум, когда между бедрами начинается тупая тоска. Они трогают себя. Пытаются имитировать мелькание ужасающих форм, очарование теней, но их руки всего лишь человеческие — не могут довести их до отчаяния так, как это делали существа. Это тошнотворный знак: что единственное, что их заводит, — это чудовищные наслаждения, нечеловеческие черты и едва завуалированные угрозы.