Вчерашнее возрождение (ЛП) - Бейли Тесса

— Между нами?

— Между тобой и всеми остальными.

Он двинулся внезапно и быстро, так быстро, что она едва успела заметить, как он перекинул ноги через противоположную сторону стола, и мелькнули крепкие ягодицы, прежде чем он надел джинсы.

— Я не могу здесь оставаться.

Почти пугающе было то, как сильно она запаниковала из-за его неминуемого ухода. Ее горло сжалось до размеров соломинки, а двигатель в ее животе заглох, пытаясь завестись снова и снова.

— Может, я отвезу тебя куда-нибудь? Мне придется использовать катафалк, но…

— Тебе не стоит предлагать мне подвезти, Джинни. Я незнакомец. — Он повернулся к ней через металлический стол, выглядя глубоко встревоженным. — Ты часто подвозишь мужчин, о которых не имеешь ни малейшего представления?

— Да, но обычно они мертвы. Как бы само собой разумеется, что они согласятся.

Изумление сменило его раздражение.

— Кто ты?

— Ты мог бы узнать, — прошептала она, боясь, что завтра ей будет стыдно за это, но не в силах остановиться. — Ты мог бы остаться и узнать.

Что-то похожее на тоску промелькнуло на его лице.

— Нет, я… не могу.

Что стало причиной этого нервного покалывания в ее пальцах? Если она не найдет способа продлить это общение, всё закончится, не успев начаться, и что-то в этом казалось ужасно неправильным.

— Нам не обязательно оставаться здесь, — сказала она. — Вообще-то, я как раз собиралась прогуляться.

Прежде чем он успел ответить, Джинни сорвала с себя фартук через голову, бросила его на ближайшую стойку и вылетела через дверь бальзамировочной комнаты.

— Идешь?

— Прогуляться, — повторил он, каким-то образом уже идя по пятам. — Посреди ночи?

— Это лучшее время для прогулки. Всё такое тихое.

— Как ты дожила до стольких лет? — Прошла пауза. — Пожалуйста, я не могу этого сделать.

— Всё в порядке. — Ее улыбка была невинной. — Я могу пойти сама.

С рычанием Джонас оказался рядом с Джинни, и она спрятала облегченную улыбку.

— Один час, — пробормотал он. — У меня есть один час.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Луна-парк был закрыт на ночь, но некоторые аттракционы все еще мерцали вдоль дощатого настила Кони-Айленда. С постепенно наступающей осенью ветер стал прохладным, но в воздухе все еще чувствовалось лето, приносящее запах паленого песка и соленой воды. За исключением горстки людей, спящих на скамейках, и редкой крысы, выбегающей, чтобы подобрать кусочки попкорна и брошенные корочки пиццы, на дощатом настиле не было ни души — было достаточно тихо, чтобы слышать шум прибоя неподалеку и шипение пены.

Джонас шел рядом с ней, сцепив руки за спиной, глядя прямо перед собой и время от времени беззвучно повторяя фразы. «Мне не следует этого делать», — похоже, была его любимой, а «Ты сошла с ума?» занимала почетное второе место.

«У меня есть один час».

Это было ее любимое из всего, что он бормотал до сих пор.

Он не сказал: «У тебя есть один час». Он сказал: «У меня есть один час».

И, возможно, только возможно, это означало, что ему нравится быть с ней, даже если выглядел он так, будто его заживо варят в яме с кипящим маслом.

Девушка может мечтать.

— Один час, — пробормотала она теперь. — А потом я больше тебя не увижу?

Между его бровями пролегли складки. — Верно.

Она проигнорировала укол в груди. — Тогда это уникальная возможность.

Он, казалось, неохотно заинтересовался. — Каким образом?

— Раз уж мы больше никогда не увидимся после этой ночи, мы можем говорить самые странные вещи, которые приходят нам в голову, не боясь пережить неловкость при каждой нашей встрече. Может, я даже смогу передать секреты женского пола. Тебе не любопытно, почему женщины открывают рот, когда красят ресницы?

— До этого момента — нет. Почему они это делают?

— Это рефлекторно. Когда женщина пытается не моргать, активируется глазодвигательный нерв, запускающий тройничный нерв, который открывает челюсть. Рот открыт — значит, нет моргания, и наши тела просто делают это естественным образом. — Она просияла, глядя на него. — Разве ты не рад, что пошел на эту прогулку?

Он рассмеялся — этот полный, глубокий звук заставил ее подумать о подземных винных погребах и темных, малопосещаемых отделах библиотеки. — Это будет невозможно забыть, — сказал он, внезапно, казалось, потеряв дар речи.

— Что такое?

— Ничего, — ответил он, с любопытством поглядывая на нее. — Я просто не могу вспомнить, когда в последний раз смеялся… не заставляя себя делать это из вежливости.

— Ты всегда вежлив?

— Я бы так не сказал, но всегда стараюсь поступать подобающе. Правильно. — И добавил под нос: — По крайней мере, обычно.

Джинни резко остановилась, осознав нечто ужасное. — Ты женат? Это причина, по которой тебе не следует этого делать? Ты сказал, что у тебя есть соседи, и я просто предположила, что это означает, что ты холост…

— Я свободен, Джинни. — Он, казалось, был заворожен ее волосами, развевающимися на ветру. — В некотором роде. — С видимым усилием он взял себя в руки. — А как насчет тебя? Ты всегда поступаешь правильно?

— Я в похоронном бизнесе. Мне нравится оставлять место для «серой зоны».

На его лице появилось выражение забавы. — Не хочешь уточнить?

Джинни хмыкнула. — Однажды у нас был клиент, когда мой отец был еще жив. Покойный просил похоронить его с золотыми часами. Джонас, их было четырнадцать. Семь на каждой руке. — Она покачала головой при этом воспоминании. — Его сыновья не могли позволить себе оплатить похороны или место на кладбище, поэтому мы тайком сунули их в картонную коробку из-под «Биг Мака».

Он улыбнулся. — В этом я не вижу никакой «серой зоны». Какой толк от четырнадцати часов, закопанных на два метра под землю? С собой их не заберешь.

— Именно.

— К тому же, когда ты мертв, ты всё равно не можешь поднять запястье, чтобы проверить время, — добавил Джонас.

Джинни рассмеялась, прикрыв рот ладонью, — и от этого звука он оступился и перестал идти.

— Что такое?

— Не знаю. — Он открыл рот и тут же захлопнул его. — Почти как если бы я скучал по твоему смеху больше, чем по своему собственному.

— О… — прошептала она.

Когда они снова двинулись в путь, Джонас казался довольно рассеянным. — Хорошо, теперь мой черед задавать вопросы. Ты оптимист или пессимист?

— Пессимист до мозга костей. А ты?

— Определенно оптимист.

— Оптимист, который работает в похоронном бюро?

— Владеет похоронным бюро. — Она прищурилась, глядя на него. — Завидуешь?

Он провел пальцами по волосам, оставив их взлохмаченными и беспорядочными. — Боже, Джинни, ты такая милая, это причиняет боль. — Его челюсть сжалась. — Давай повернем назад.

Неохотно она развернулась, и они направились в сторону, откуда пришли. — Почему пессимист?

— Видел, как много всего идет не так в… мое время.

— Назови что-нибудь, что, по-твоему, идет правильно.

— Это техника, которую используют оптимисты, чтобы переманить кого-то на светлую сторону?

— Нет, я только что ее изобрела.

Его белые зубы блеснули, но улыбка медленно растаяла. — Думаю, время расставляет всё по местам. Времена года приходят безотказно, цикл за циклом. Люди вешают рождественские гирлянды в одно и то же время каждый год. Ночь наступает то раньше, то позже, потом снова раньше. Дети растут, учатся, женятся. Время никогда не подводит, оно просто идет дальше.

Джинни смотрела на океан, хотя ее внимание стремилось быть прикованным к Джонасу. — Не могу решить, красиво это или пугающе. Может, и то, и другое.

Она почувствовала его кивок, а не увидела. — И то, и другое верно, — тихо сказал он. — Тебе нравится эта прогулка, Джинни?

— Очень.

— Хорошо. Уходи, пока ты в выигрыше, пожалуйста. — Он взял ее за локоть и подтолкнул вперед. — Полуночные прогулки небезопасны.

— Я всё равно никогда их не совершаю. — Этот поток искренности прорвал плотину остального. — Я просто не хотела прощаться прямо сейчас и знала, что ты не отпустишь меня одну.