— Да, просто… — она замолчала, и я услышал, как она сглатывает. — Просто мыслей много.
Я остановился и посмотрел на неё внимательно.
Она лежала лицом вниз, и я не видел её выражения, но её плечи были приподняты чуть выше, чем обычно. Пальцы, подложенные под голову, сжались в кулаки. В этом жесте было столько подавленного напряжения, что у меня внутри всё перевернулось.
— Софь, — сказал я тихо, — … мы ведь договаривались. Ты помнишь?
Она замерла. Абсолютно. Даже дыхание остановилось на секунду — я буквально чувствовал это ладонями, всё ещё лежащими на её голени. Потом она медленно перевернулась на спину и прикрыла глаза.
— Можно не сейчас, Лёш? — прошептала она. — Позже. Ладно?
Я смотрел на неё — на бледное лицо, на ресницы, которые чуть подрагивали, на губы, сжатые в тонкую линию, — и чувствовал, как внутри нарастает холодный, липкий страх. Это было не просто «не хочу говорить». Это было «не могу». И от этого «не могу» веяло чем-то таким, что мне отчаянно не нравилось. Чем-то большим, чем простая усталость или плохое настроение. Чем-то, что она носила в себе уже несколько дней — а может, и гораздо дольше, — и что теперь начало просачиваться наружу.
— Ладно, — ответил я, хотя внутри всё сжималось от тревоги. — Расскажешь, когда будешь готова.
Она кивнула, не открывая глаз, и я продолжил массаж. Уже молча. Уже просто выполняя свою работу — плечи, шея, лёгкий массаж головы.
Она постепенно расслаблялась, но в этой расслабленности было что-то беззащитное, почти детское. Будто она перестала сопротивляться не только моим рукам, но и чему-то внутри себя. Чему-то, что грызло её изнутри и чему она наконец позволила выйти наружу — не словами, так хотя бы этим молчаливым, усталым доверием.
Закончив массаж минут через двадцать, я убрал руки и начал вытирать их полотенцем.
Софья полежала немного, словно не решаясь возвращаться в реальность, а затем открыла глаза, перевернулась и села, свесив ноги со стола. Несколько секунд она молча смотрела в пол — так, будто искала там ответы на вопросы, которые ещё не прозвучали и были только в её голове.
Потом медленно подняла голову и встретилась со мной взглядом. Она не говорила. Просто смотрела. И в этом взгляде было всё, чего я не мог расшифровать: и благодарность, и боль, и что-то ещё — что-то хрупкое, о чём она пока не решалась сказать вслух.
— Спасибо, Лёш, — наконец сказала она и улыбнулась — всё той же самой тёплой улыбкой, которая раньше была как лучик солнца, а теперь выглядела почти вымученной.
Она оделась — медленнее, чем обычно, будто каждое движение давалось ей с трудом, — и направилась к двери.
На пороге задержалась, обернулась и тихо, так, что я едва расслышал, повторила: «Позже. Обещаю». И вышла, оставив меня одного в кабинете.
Я стоял, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри вновь нарастает что-то тяжёлое. Что-то назревало. Что-то, о чём она не могла или не хотела говорить.
И это «что-то» беспокоило меня больше, чем все ремни, свечи и кружева вместе взятые. Потому что одно дело — когда тебя хотят, когда тебя соблазняют, когда тебя используют или когда ты сам используешь.
Это понятно. Это всё простая арифметика желания: плюс на минус, взаимность, баланс.
Но когда человек, который тебе дорог, медленно уходит в себя, и ты не знаешь, как его вернуть, — это совсем другая математика. Там нет формул. Нет правил. Есть только ты, она и эта чёртова беспомощность.
Я глубоко вздохнул и принялся убирать простыню.
Руки работали на автомате, а в голове крутилось одно и то же: что бы это ни было, оно не исчезнет само. И однажды — возможно, совсем скоро — ей придётся заговорить. А мне — найти правильные слова в ответ. Если такие вообще существовали.
Закончив с уборкой, я посидел немного на стуле, пытаясь успокоить разум. Но помимо тревог о фигуристках и их проблемах, вскоре в голове закрутилась совсем другая мысль.
«В обед» — та самая фраза, которую Татьяна бросила мне, когда я выходил из машины: «Я бы тоже хотела получить кое-что. Но позже. В обед».
Я посмотрел на часы.
Время было как-раз подходящее для того, чтобы отдать должок за минет. И за всё остальное, что она для меня сделала.
Я поднялся со стула и покинул кабинет, после чего уверенной походкой направился к Татьяне, по пути размышляя: как она будет выглядеть? Всё в том же строгом костюме, с той же идеальной причёской, с той же броней? Или, может быть, броня даст трещину, когда мы останемся одни?
Постучав и услышав короткое «Войдите», я открыл дверь и сделал шаг внутрь.
Татьяна сидела за столом в полном своём облачении, и её поза говорила о совершенном погружении в работу. Бумаги были разложены веером по всему столу, ручка в правой руке, левая придерживала край документа. На лице — предельная сосредоточенность: брови чуть сведены, взгляд острый, цепкий.
Броня была на месте. Полностью. Мне даже показалось, что какой-то невидимый кузнец успел пройтись по ней молотом, закалив броню до стального блеска. Не было ни трещинки. Ни слабого места.
Она подняла голову, и её глаза — холодные, оценивающие — скользнули по мне без тени узнавания. С таким же выражением она, наверное, смотрела на подчиненных, которые приносили документы не вовремя, или на чиновников из федерации, затягивавших сроки.
— Да, Алексей? Что-то случилось? — голос был сухим, деловым. Ни намёка на то, что между нами было что-то, кроме рабочих отношений.
Я открыл рот, чтобы ответить, но она вдруг замерла, и затем её взгляд метнулся к настенным часам над моей головой, и выражение её лица изменилось. Не сразу. Сначала разгладилась морщинка между бровей, потом уголки губ дрогнули, и она медленно, почти театрально отложила ручку в сторону. А когда она снова посмотрела на меня, это была уже совсем другая Татьяна.
— А, это ты, — произнесла она, и в её голосе зазвучали те самые радостные нотки — низкие, грудные. Она откинулась на спинку кресла, и её броня мгновенно дала трещину, а на лице появилась легкая улыбка. — Я уж думала, ты не придёшь. Забыл. Или… — она выдержала паузу, сверля меня пожирающим взглядом.
— Я помню, — ответил я, не дав ей закончить. — Конечно, я помню.
— Закрой дверь, — сказала она негромко, и её улыбка стала хищной. — На замок.
Я повернулся, щёлкнул замком, и в кабинете мгновенно воцарилась тишина — та самая, густая и многообещающая, такая, в которой было слышно только её тяжелое предвкушающее дыхание.
А когда я обернулся, Татьяна уже поднималась из-за стола. Она сделала это медленно, вальяжно, ни на секунду не отводя от меня взгляда. Её пальцы скользнули к верхней пуговице пиджака — щелчок, ещё один, — и тёмно-синяя ткань распахнулась, открывая безупречную белую блузку под ней. Затем она не просто сняла пиджак — она сбросила его, как сбрасывают роль или как змея сбрасывает старую кожу, когда та становится слишком тесной.
Пиджак полетел на спинку стула, а Татьяна, обогнув стол, остановилась. Затем она чуть оттолкнулась от пола и уселась на край, после упёрлась ладонями в столешницу по бокам от бёдер. Поза была одновременно расслабленной и царственной — как у королевы, которая только что отпустила всех ухажёров и осталась наедине с фаворитом.
Я тут же подумал, что это её движение — такое простое, такое неожиданное — выглядело до невозможности игриво и даже как-то по-детски. Будто она не строгая начальница, а девчонка, которая только что придумала шалость и теперь смотрит: заметил ли? оценил ли? готов ли подыграть?
И я был более чем готов, поэтому направился к ней, и с каждым новым шагом я всё отчётливее понимал: это была уже совсем другая Татьяна.
Её взгляд скользил по мне — медленно, оценивающе, как в первый раз, когда я вошёл в этот кабинет. Но теперь в нём не было холода. Только ожидание. Только предвкушение. И только та самая искра, которая заставляла моё сердце биться чаще, а «дружка» — просыпаться, даже когда он, казалось, уже ни на что не был способен.
