Неслучайное совпадение (ЛП) - Рэй Рокси

В горле встаёт ком, и я просто киваю. Она снова поднимается на ноги, шуршит чем-то в забитом письменном столе в углу, а потом возвращается со скетчбуком и пачкой цветных карандашей.

— Это займёт всего пару минут, — говорит она, и её сине-зелёный взгляд пронзает меня. — Это не будет, типа, шедевром или вроде того, но я просто хочу, чтобы ты…

Она замолкает, начиная делать набросок. Я смотрю на неё с напряжённым вниманием, даже когда внутри меня бушует война.

Неужели меня правда второй раз принимают за дурака? Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы вышел за дверь и больше никогда с ней не заговорил.

Но я не могу заставить себя это сделать.

Не потому, что она имеет надо мной какую-то неотвратимую власть, а потому, что выйти за дверь означает потерять единственного человека, который поверил мне, когда я думал, что кто-то ещё охотится на моих родных. А ещё единственного человека, который способен распознать ассасина одним взглядом.

Если только она не врёт и об этом тоже.

Уф. Я ведь не смогу через это переступить, правда? И почему должен? По правде говоря, я едва знаю эту женщину, а любое притяжение, которое я к ней чувствую, лишь результат её аферы.

Только ли в этом дело?

Я не знаю. Всего неделю назад я был средним сыном со средним именем и думал, что моя жизнь уже определена. Теперь у меня нет альфы, его наследника не стало, а мы всё ещё оповещаем всех членов нашей стаи и одновременно пытаемся выяснить, кто убил его и проник в наше поместье, даже не задев ни одной магической сигнализации.

Это слишком. Как можно ожидать, что один-единственный мужчина примет разумное решение в такой ситуации? Мне кажется, меня вот-вот сожрёт буря внутри, словно само количество чувств и мыслей может заставить меня взорваться.

Покой. Безмятежность. Контроль!

Вдох. Выдох. Ты можешь контролировать только то, что можешь контролировать.

Покой. Безмятежность. Контроль.

Мои внутренние мантры мало помогают. Я чувствую, как начинают зудеть дёсны и хрустеть кисти рук. Как я перешёл от того, что месяцами не обращался в волчью форму, к тому, что за одну неделю уже дважды едва не теряю контроль и не срываюсь в неё?

Двух членов моей семьи убили, а кто-то пытается добить остальных, — горько подсказывает мой разум.

Но я не могу так думать. Мне нужно… нужно…

— Эй, всё в порядке.

Я моргаю, понимая, что полностью упустил концентрацию, и опускаю взгляд на стол: Черри перестала рисовать. Она кладёт ладонь на мою руку.

Для меня так чуждо, как легко Черри даются прикосновения. Кажется, она никогда не боится сделать это неправильно или перейти границу. Для неё это так же естественно, как дыхание.

— Чувствовать всё, что ты чувствуешь, — нормально, и это не обязано иметь смысл. Тебе не нужно это оправдывать, объяснять или что-то ещё. Можно просто быть в этом, и в конце концов оно пройдёт.

Немного странно слышать психотерапевтические фразы от женщины, которая по умолчанию легкомысленна и язвительна, но слова приносят утешение. Ужасно оказаться в плену эмоциональной бури, но я сижу в доме, целый и невредимый, в безопасности, и могу прожить каждое чувство одно за другим.

Я… я могу это сделать.

Несмотря на жестокий голосок в глубине головы, который шепчет, что я слаб, что я недостаточно мужественен, я делаю глубокий вдох и пережидаю бурю.

Это не самое лёгкое, что мне приходилось делать, но после последней недели моей жизни и не самое трудное. Удивительно, но мягкое шуршание карандашей Черри по скетчбуку помогает мне собраться, пока я ищу свой покой.

Не забудь безмятежность и контроль, — насмешливо поддевает горькая часть моего разума.

Мгновение растягивается, может, на десять минут, может, на двадцать, не могу сказать точно. Знаю только, что к тому моменту, как она прочищает горло, мне уже не кажется, будто меня разрывает в разные стороны между внутренним волком и скорбящей человеческой формой.

— Я закончила, если хочешь посмотреть, — говорит Черри, её голос почти шёпот. — В итоге я нарисовала два.

— Два? — спрашиваю я, открывая глаза и видя, что не-экстрасенс выглядит почти смущённой.

— Да, то, что я вижу, когда ты думаешь о своей маме или о защите родных, и ещё одно — прямо сейчас. Это… я знаю, глупо, но просто хотела, чтобы ты увидел.

Я киваю, потому что понимаю. Не могу представить, каково это — жить в мире, где вся твоя реальность окрашена чужими эмоциями, и при этом совсем не иметь никого, с кем можно этим поделиться.

— Ладно, была не была.

Она разворачивает скетчбук, держа его так, чтобы я мог видеть обе страницы сразу. Оба наброска меня — всего лишь серые силуэты без отличительных черт, но это нормально, потому что суть не в этом.

Суть во всём, что у меня за спиной.

На одной странице фон весь состоит из милых, мягких оттенков: тёплого жёлтого и кораллового, с акцентами нежно-розового и мерцающего золота. Я даже не знал, что карандаши дают такой металлический блеск.

Всё такое мягкое. Там мерцающие маленькие облака и пузырьки, лепестки цветов и маслянистые лучи света.

А внизу — лужица синего. И несмотря на то что я ни капли не эмпат, даже в поп-культурном смысле, я точно знаю, что это.

Это моя тоска по матери. Горе тяжёлое, но текучее, не омут у моих ног, грозящий меня поглотить. Нет, когда-то, может, оно и было таким, но теперь уже нет. Теперь это просто меланхоличное присутствие. Немного необходимой темноты, чтобы помнить её свет и всё прекрасное, чем она наполнила моё детство.

— Это… — качаю головой, не в силах найти подходящие слова для того, что хочу сказать. Мой взгляд перемещается ко второй странице, и я снова заворожён.

Потому что Черри не нарисовала спокойного, всегда практичного третьего сына. Не нарисовала альфу-перевёртыша, готового сделать всё необходимое, чтобы защитить свою семью. Даже не нарисовала бизнесмена. Именно таким меня увидел бы посторонний или случайный знакомый.

Но не она.

Вторая картинка — полная противоположность первой во всём, в чём только возможно. Вместо приятного смешения утешающих цветов и осязаемого свидетельства нежных чувств, которые оставила после себя моя мать, там какофония ярких, но противоречивых оттенков. Злые красные молнии, зелёные газовые облака, выглядящие особенно мерзко. Синие бурлящие формы с острыми углами более глубокого тёмно-синего и чёрного внутри. Серые росчерки туда-сюда, отражающие мои разбросанные мысли всякий раз, когда я теряю контроль.

И Черри это видит. Видит всё.

Она видит меня.

Я смотрю на одну страницу, потом на другую. На одну страницу, потом на другую. Наверное, мне должно быть неуютно и уязвимо от того, что кто-то способен так легко нанести на карту запутанную бурю внутри меня, но я чувствую совсем не это. Это ощущается…

Это ощущается как освобождение.

Словно и кошка что-то почувствовала, Хадсон поднимается с колен Черри, и подходит ко мне, мурлыча вовсю, пока трётся о мою грудь.

— Она просит, чтобы ты её подержал, если хочешь, — говорит Черри. Лёгкая дрожь в её голосе выдаёт неуверенность.

У меня возникает отчётливое чувство, что она тоже ощущает себя немного обнажённой, немного разодранной по краям. Я могу сказать ей, что она несёт полную чушь, или что рисунки ничего для меня не значат, или даже что она их выдумала.

Но, как ни безумно, я ей верю.

Я глажу кошку, позволяя ей мурлыкать и месить лапками мои плечи, пока мы с Черри сидим в тишине.

Ей наверняка нелегко, особенно если то, что она сказала о своём СДВГ, правда. Внезапно чрезмерное количество кофеина, которое она потребляет, обретает куда больше смысла. Скорее всего, она занимается самолечением.

У оракулов что, не было медицинской страховки?

Об этом стоит подумать в другой раз, потому что я на пределе. Я чувствую то, к чему никогда не был готов. Я не могу отрицать эту связь со странной женщиной, которая лгала мне при каждом нашем взаимодействии. В этом нет смысла, и всё же в этом есть идеальный смысл.