Охотясь на злодея (ЛП) - Кент Рина

Юлиан замедляет шаг и смотрит на меня, зажав нижнюю губу между большим и указательным пальцами, вероятно, раздумывая о том, как лучше всего заставить меня уйти.

Он прикусывает губу.

— Тебе все равно лучше уйти.

— Не тебе указывать, что мне делать, — я задеваю его плечом, проходя мимо. — Прикрой меня.

— Mishka… — он идет рядом со мной. — У тебя наверняка есть какой-то протокол на случай чрезвычайных ситуаций. Если ты сейчас не уйдешь, твои родители будут волноваться.

Я поджимаю губы, но не реагирую на его слова.

— Иди за мной. Я запомнил планировку. Гримерка музыкантов должна быть в восточном крыле. Чтобы туда попасть, нам нужно пройти через зал для мероприятий.

Он издает долгий вздох.

— Ты такой чертовски упрямый.

— Кто бы говорил, — я одариваю его улыбкой.

Его губы приоткрываются, затем он прочищает горло и отворачивается так, чтобы смотреть в другую сторону, направив пистолет на любую угрозу, которая может появиться позади нас.

Когда мы достигаем главного зала, резкие хлопки усиливаются, приглушенные тяжелыми бархатными портьерами и звуками хаоса.

Они становятся все громче и громче, эхом отражаясь от высокого потолка, вызывая шум в толпе – вздохи, скрежет стульев, звон разбивающихся о мрамор бокалов с шампанским.

Это настоящий хаос.

Отрепетированная элегантность, которая совсем недавно охватывала данное место, распалась на нечто первобытное. Крики пронзают оркестровую тишину, и тела приходят в движение, разбегаясь во всех направлениях.

Мои инстинкты срабатывают раньше разума – глаза окидывают пространство, отслеживая выходы, оценивая позиции стрелков по звуку, движению и направлению разлетающегося стекла.

Сильная рука обхватывает мое плечо, и Юлиан тянет меня за собой за возвышающуюся мраморную скульптуру.

Я смотрю на его руку на своем плече, чувствуя ее тяжесть и переполняясь его запахом. Он пронзает меня насквозь – его аромат, его прикосновения, то, как он ведет себя так фамильярно, хотя еще недавно злился на меня.

Очередная пуля со свистом пролетает мимо, откалывая кусок колонны в нескольких сантиметрах справа от нас. Он приседает рядом со мной, его дыхание учащенное, но взгляд острый, костюм мятый и влажный от пота. Край его рукава потемнел…

Я хватаю его за руку, – в месте, где на пиджаке виднеется разрез, и появляется красное пятно.

— Ты ранен.

Он бросает взгляд вниз, пожимает плечами и одаривает меня той самой сводящей с ума ухмылкой.

— Обычная царапина. Ты в порядке?

Я киваю, но напряжение в плечах усиливается, а челюсти сжимаются.

Мою грудь так сдавило, что я, блять, не понимаю, что со мной не так.

Но опять же, у меня нет времени об этом думать.

Мы двигаемся вместе, плечом к плечу, пригибаясь и петляя сквозь разрушенное спокойствие бального зала. Это похоже на включение мышечной памяти – он контролирует одну сторону, я другую, наши движения слишком слажены. Иначе чем инстинкт это не назовешь

Почти так же, как если бы мы снова оказались на той горе, прикрывая друг друга.

Юлиан толкает меня за другую статую как раз в тот момент, когда воздух насыщается новой чередой выстрелов. Сыплется штукатурка, и я чувствую вкус пыли и оружейного металла у основания языка.

Статуя принимает на себя удар, который должен был достаться мне. Мое дыхание прерывается, грудь сжимается, но не от страха, а от тошнотворного осознания того, что он просто… слишком сконцентрирован на мне, – даже больше, чем на самом себе.

И мне это не нравится.

— Следи за собой, Юлиан, — твердо бормочу я.

Он лишь смеется, звук получается тихим, запыхавшимся и немного хриплым.

— Это твое «спасибо»? В таком случае, пожалуйста.

Я качаю головой, пока мы отделяемся от толпы и проскальзываем в боковой коридор, предназначенный для персонала. Свет тусклый, тени ползут по расщепленной мебели и зияющим дырам в стенах.

Плечи Юлиана напрягаются, мы оба понимаем, что насилие дошло и до сюда.

Я прикрываю его спину, пока мы бежим к гримерке музыкантов. Когда мы входим, на нас мгновенно обрушивается тишина. Ни разбитого дерева, ни дыр в стенах – комната нетронута, пощажена хаосом, просачивающимся сквозь здание.

Но легче от этого не становится. Никто из нас не смеет вздохнуть.

Что-то явно не так.

Юлиан замирает, его рука на пистолете дергается.

Я прослеживаю за его взглядом и останавливаюсь на брошенной инвалидной коляске, лежащей на боку, одно колесо которой все еще крутится.

Шаль Алины, которая была накинута ей на плечи, лежит на полу рядом с коляской, но от нее самой нет и следа.

— Аля, — выдыхает он ее имя, затем кричит: — Алина!

Ответа нет.

Он бросается на балкон, и, ничего там не найдя, возвращается внутрь, его лицо до ужаса бледное.

— Мне нужно… — его рука дрожит на пистолете, ярость и ужас едва сдерживаются в напряженных мышцах, когда он смотрит на меня дрожащими губами. — Мне нужно найти ее.

— Найдем, — говорю я ровным голосом, пытаясь успокоить его.

— Ты не понимаешь, она… она стала инвалидом из-за меня. Я не могу… Не могу…

— Эй, — я хватаю его за плечо, слегка сжимая и впиваясь в него взглядом. — Мы найдем ее. Поверь мне.

Он резко кивает, снова срываясь с места, его ярость едва сдерживается. Я следую за ним, концентрируя внимание на окружении, прикрывая его спину.

Никогда не думал, что наступит день, когда мы с Юлианом снова окажемся в опасной ситуации, и я буду прикрывать его, но вот мы здесь.

Какова ирония.

Неважно, как долго я был разлучен с Юлианом – один инцидент, и я полностью возвращаюсь к тому образу мышления, что был четыре года назад.

Коридоры особняка кажутся теперь бесконечными – слишком широкими, слишком позолоченными, слишком похожими на лабиринт.

Несмотря на то, что я сказал Юлиану, что мы найдем Алину, моя самая благоприятная теория заключается в том, что охранник отвел ее в безопасное место. По крайней мере, я надеюсь, что это так, и ее не похитили, потому что если она не успела спрятаться, ее явно забрали.

Надеюсь, по доброй воле, так как в комнате не было никаких следов ее сопротивления.

Мы поворачиваем за угол и останавливаемся.

В дальнем конце коридора к нам идет мужчина, укачивая Алину на руках. Он высокий, с резкими чертами лица, темными вьющимися волосами и спокойной неподвижностью человека, привыкшего к насилию. Его костюм безупречен, выражение лица нечитаемо.

Клянусь, я точно его где-то видел, но где?

— Она была заперта на балконе, — тихо говорит он. — Без сознания, но жива.

Когда Юлиан бросается к ним, мужчина отдает ее без колебаний. Юлиан делает шаг навстречу и забирает ее, его руки лишь слегка дрожат, когда он защитным жестом прижимает ее к груди. Мужчина один раз кивает, больше ничего не говорит, затем исчезает в боковом проходе, как дым.

Юлиана, кажется, совершенно не заботит личность этого человека, пока он гладит свою сестру по волосам.

— Я здесь, Аленушка. Ты в безопасности, я защищу тебя.

Я никогда не видел Юлиана таким убитым горем. Словно его мир рухнул бы, случись с ней что-нибудь.

Наверное, они очень близки – это определенно чувствовалось, когда они ранее вместе приехали. Кроме того, он сказал, что она стала инвалидом из-за него. Я вижу, как чувство вины давит на его обычно гордые плечи.

Впервые я не замечаю безрассудного, импульсивного, движимого насилием Юлиана, который, кажется, поставил себе цель умереть молодым. А лишь заботливого брата, который с радостью отдал бы свою жизнь, только бы его сестра была в безопасности.

Подойдя ближе, я снимаю пиджак и накрываю им ее тело, затем мягко прижимаю два пальца к ее запястью. Ее пульс слабый, но ровный.

— Она будет в порядке, — шепчу я, отпуская ее.

Моя рука задевает холодные пальцы Юлиана, и наши глаза встречаются.

Невысказанные слова просачиваются между нами – что-то первобытное и дрожащее; что прорезает годы молчания и отрицания.