Неслучайное совпадение (ЛП) - Рэй Рокси

В комнате ожидания мы делаем то, что должны, — собираемся с силами, а потом выходим, чтобы начать церемонию.

Первым говорит старейшина. Бывшему альфе стаи МакЭлрой уже почти сто семьдесят. Мы, перевёртыши, живём долго, но даже для нас это считается весьма преклонным возрастом. Он произносит несколько добрых и ободряющих, пусть и трудноватых для понимания слов, а затем слово берёт священник.

Мы не то чтобы религиозны, особенно не в духе наших предков и двуликих или волчьих божеств, которым они поклонялись, но и не то чтобы совсем нерелигиозны, поэтому в его надгробной речи я нахожу некоторое утешение.

А потом наступает наша очередь.

Первым идёт Крис, потому что теперь он старший в нашем роду и тот, от кого большинство ожидает, что он возглавит стаю как альфа, хотя уверен, что в ближайший год или около того появятся претенденты. Я лишь надеюсь, что они подождут, пока расследование не закончится. Впрочем, большинство из них даже не знает, что расследование вообще идёт.

— Спасибо всем, что пришли сегодня. Жаль, что мы встретились по такой печальной причине, но я всё равно благодарен вам за присутствие. Мой отец, Каспиан ВанМарк, вёл эту стаю сорок три года мира и процветания. Лично я всегда буду говорить об этом наследии с гордостью и глубоким уважением…

Речь Криса оказывается куда добрее, чем я ожидал. Не то чтобы я думал, словно он намеренно будет жестоким или грубым, но я не ожидал тёплых историй и того, что он покажется таким уязвимым. Пенелопа помогла ему её написать? Черри? Или я знаю Криса так же плохо, как знал Лютера?

Тревожная мысль, но у меня нет времени надолго на ней задерживаться, потому что наступает моя очередь говорить.

Путь к трибуне кажется бесконечным: на меня смотрят сотни глаз, и каждый прожигает во мне свою маленькую дыру. Настоящий трипофобный⁸³ кошмар, и я предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь.

Но я не могу. И не только из-за какого-то отвлечённого плана. А потому что это моё последнее прощание с отцом и братом, и даже угроза того, что кто-то пытается вырезать наш род, не стоит того, чтобы потерять этот момент.

— Спасибо всем, что сегодня разделяете скорбь моей семьи, — говорю, глядя на все эти лица. Одна часть моего разума поражается собравшемуся здесь сообществу, другая задаётся вопросом, не разорвал ли кто-то из присутствующих мою семью на части. Сочетание не из приятных. — Сегодня вы, без сомнения, услышите, как многие будут говорить об удивительных достижениях и заслугах моего отца, а также о растущем списке достижений моего брата Лютера, но я хотел бы поговорить о другом.

Я умолкаю, и на миг у меня возникает искушение просто… не делать этого. Не быть уязвимым. Не открываться перед сотнями незнакомцев. Не показывать чувствительные и нежные части себя, которые не слишком подходят сыну в линии наследования.

Но если Черри и научила меня чему-то, так это тому, что эмоции могут невероятно объединять людей, становиться связью, которая по самой своей сути скрепляет всех вместе.

Так что я продолжаю:

— Но я хотел поговорить о маленьких моментах между большими событиями, о том клее, который заполняет все промежутки между ними и из которого на самом деле складывается жизнь, — по скамьям прокатывается лёгкий удивлённый шорох, но я не обращаю на него внимания и рассказываю им те же истории, что рассказывал Черри, только чуть более отточенно. Потом я говорю о ящике сокровищ моего отца и о том, как после первого обращения Лютер пережил период, когда случайно ломал вещи, если сжимал их слишком сильно.

Открытого смеха это не вызывает, но ничего страшного. Я и не стремился к этому. Зато тут и там слышатся смешки, феромоны меняются в лучшую сторону и, что важнее всего, на лицах моих братьев и сестры появляются слабые улыбки.

Я решил: если я чувствовал себя таким оторванным, значит, они тоже. И я хочу, чтобы они знали, что надежда есть. Хочу, чтобы они знали: мы можем двигаться дальше как настоящая семья, которая действительно видит и понимает друг друга, а не как рассеянная, разрозненная группа, в которую мы превратились.

— Я буду ужасно скучать по отцу и брату, и шрамы от их потери не стереть нашим исцелением перевёртышей. Эта потеря — рана и для нашей стаи, и её отголоски, без сомнения, разойдутся по нескольким штатам. Даже со всеми их недостатками, даже со всеми выборами и победами, которые у них отняли, они останутся в наших сердцах. И я счастлив хранить их там.

Раздаются редкие, уместные для похорон аплодисменты, когда я заканчиваю. Меня удивляет чувство завершённости, которое начинает прокрадываться внутрь. Оно не полное и не будет полным, пока ассасин на свободе. Но это микродоза, за которую я очень благодарен.

Я сажусь, и Пенелопа похлопывает меня по руке, затем встаёт и шагает к трибуне, немного покачиваясь на каблуках.

— Собратья-перевёртыши, — начинает она, и я слегка морщусь. Я много раз слышал, как Пенелопа отрабатывает споры или вступительные речи в команде дебатов, и это звучит куда скованнее, чем её обычная манера. Впрочем, это похороны, а не учебный суд, так что, вероятно, между ними есть одно-два отличия.

Например, мёртвые люди.

— Мы собрались здесь сегодня…

Дальше она не успевает, потому что мир взрывается.

В одно мгновение лицо моей сестры сохраняет сдержанное, виновато-скорбное выражение, а в следующее витражный купол крыши над ней разлетается вдребезги, осыпая всё вокруг радужными осколками.

Люди вскрикивают, и мы все вскакиваем на ноги. Но не раньше, чем фигура в плаще падает вниз и пронзает Пенелопу серебряным мечом.

— Сейчас! — кричу я, бросаясь вперёд, чтобы обратиться.

Примерно тысяча и одна вещь происходят одновременно.

Теперь уже почти все кричат, вскакивая со своих мест: большинство устремляется к дверям, кто-то движется вперёд, к нам, а кто-то и вовсе застывает на месте. Те, кто с детьми, выводят малышей, и наша охрана у дверей бросается им помогать.

Однако другая наша охрана, те, кто хорошо обучен ближнему бою, начинает врываться из всех боковых дверей, которые не ведут к выходу. Не-перевёртыши среди них вооружены различным оружием против разных сверхъестественных существ, а все перевёртыши уже начинают принимать животные формы.

Ассасин, закутанный в плащ и тяжёлые одеяния, пытается рывком вытащить меч из Пенелопы. Но её теперь уже каменные руки поднимаются и сжимают клинок, удерживая его на месте, а голова поворачивается полностью назад.

— Спорю, ты думал, всё пойдёт иначе, — говорит она, фыркая.

У подменыша, которого мы наняли, есть склонность к драматизму. Наверное, театральный ребёнок.

Впрочем, этот театральный ребёнок знает, когда пора валить к чёртовой матери, потому что, когда ассасин от неожиданности отдёргивается, подменыш отпускает облик Пенелопы, и тот расползается, как мел на асфальте под дождём, возвращаясь в его слегка желеобразное, яичного цвета нейтральное тело. Он прогибается назад и удирает прочь, чтобы принять другую форму.

Это куда более жутко, чем я ожидал.

Но я не позволяю этому меня остановить. Ещё до того, как последняя кость становится на место, я уже несусь вперёд, оскалив зубы. Хотя я нечасто сражаюсь в волчьей форме, что-то пробудилось во мне во время нашей вылазки на преступный базар. Я чувствую связь со своим волком сильнее, чем когда-либо, и наконец готов отомстить за павших брата и отца.

И я не один. Крис и настоящая Пенелопа уже обратились и несутся вперёд, щёлкая челюстями, вместе со старшим сыном МакЭлрой и племянницей Шевалье.

И… Шёпот?

Этого почти достаточно, чтобы я сбился с шага, но мне удаётся поймать ритм и продолжить мчаться вперёд.

Я не первый добираюсь до ассасина. Один из охранников оказывается там раньше, но не успевает даже поставить лапу рядом с трибуной, прежде чем ассасин взмахивает мечом и из него вырывается настоящая молния, врезаясь в нанятого волка и отбрасывая того назад.