Я иду искать - Тёрн Ким

Зачем я это делаю? Не знаю. Я не должна вестись на странности Мейсона, не должна позволять им прорастать в голове, но они цепляются, пускают корни. На задворках сознания шевелится тревожная мысль: здесь ничего не бывает просто так.

Инстинкт шепчет, что лучше быть готовой ко всему. Даже к тому, о чём страшно думать вслух.

Я изучаю всё. Каждый угол, каждый шкаф, острые кромки, слепые зоны, сам план дома целиком. В голове это складывается не в уютное жилище, а в карту – где можно спрятаться, где зажмут, откуда не выбраться. От этой мысли по спине ползёт холод.

Когда знакомство с домом подходит к концу, Тесса ведёт меня на задний двор. У меня почти срывается фраза, что в этом нет необходимости – я всё равно не могу покинуть здание. Слова застревают в горле.

Но я вижу бассейн и облегчённо выдыхаю, почти стону. Впервые за долгое время напряжение чуть отпускает.

Я сажусь на бортик и опускаю уставшие ноги в воду. Прохлада сразу обхватывает ступни, гул усталости стихает, тело получает короткую передышку. Я знаю, она ненадолго, но даже такой мелочи сейчас хватает, чтобы не сорваться.

Отдыхая так, в тишине и обманчивом покое, я позволяю взгляду скользить вдаль. Солнце почти скрывается за горизонтом, окрашивая небо в густые красно-оранжевые оттенки. Цвета слишком насыщенные, тревожные, будто не закат, а след от чего-то кровавого, медленно растёкшегося по небу.

Тёплый свет ложится на двор, вытягивает тени, делает их длинными и чужими. Я ловлю себя на мысли, что с наступлением темноты это место станет совсем другим. И от этого предчувствия внутри снова шевелится беспокойство.

– Завтра в доме мистера Рэйфорда будет неформальный ужин с друзьями. Вам нужно быть готовой к шести часам, – прерывает мой покой голос Тессы.

– Хорошо.

А что я ещё скажу? Завтра будет завтра. А сегодня… сегодня впереди ночь. Долгая, вязкая, такая, в которой время тянется мучительно медленно.

Я знаю, что он снова придёт. Эта мысль оседает внутри тяжёлым грузом, сдавливает грудь. Он снова заставит меня оцепенеть от непонятных, противоречивых эмоций – страха, ожидания, болезненного напряжения. Тело уже помнит, ещё до того, как всё начнётся.

– Если моя помощь вам сегодня не нужна, я могу идти? – уточняет она и получает от меня положительный кивок.

– Тесса, – окликаю её, едва она успевает сделать несколько шагов. – А почему ты не живёшь тут? В моей семье экономки никогда не покидали дом без надобности.

– Таков приказ мистера Рэйфорда, – сухо отвечает она, скрестив руки в замок. – Не беспокоить вас.

– А охрана? Разве они не должны следить за домом круглосуточно?

– Они следят по камерам недалеко отсюда.

Я отвожу от женщины взгляд. Её ответы совсем меня не устраивают. Но вряд ли она скажет что-то ещё, да и знает ли она сама о том, что тут произошло вчера ночью.

– Ладно, иди, – бросаю напоследок и опускаюсь в воду всем телом прямо в одежде.

Ничего не укладывается в черепушке, и этот запутанный клубок мыслей медленно стягивается в адскую головную боль. Она пульсирует где-то в висках, отдаёт в затылок, будто кто-то методично сжимает голову изнутри. Я даже не пытаюсь распутать этот хаос – каждое усилие только ухудшает боль, превращая мысли в мучительный гул.

Вытаскиваю ноги из воды и возвращаюсь в дом. В мокрой одежде, не спеша, обхожу каждую комнату. Ткань липнет к икрам, холодит, но мне всё равно. Сейчас важнее другое.

Я открываю и закрываю двери шкафов, прислушиваясь к каждому звуку, проверяя, не скрипят ли петли. Любой лишний шорох может выдать меня. Плотно задёргиваю шторы, оставляя лишь узкие щели, за которыми можно спрятаться, если придётся. Дом сразу становится темнее, глуше, будто затаивает дыхание вместе со мной.

Я даже захожу в подсобку на кухне и чуть отодвигаю стеллаж с ящиками овощей от стены. Из образовавшейся щели тянет сыростью и пылью. Я проверяю, смогу ли пролезть туда, и, убедившись, что да, отступаю. Продолжаю обход, уже зная, где у меня есть шанс исчезнуть, если этой ночью всё пойдёт не так.

Надеюсь, что ничего не упустила. Мысль зудит где-то на фоне, не даёт покоя. До моего ночного испытания остаётся ещё несколько часов, и я решаю принять ванну – попытаться хоть немного ослабить хватку напряжения.

Капли ароматного масла падают в воду, и по ванной тут же расползается терпкий, цветочный запах. Он кажется слишком насыщенным, почти удушающим, но я всё равно опускаюсь в воду. Тепло медленно обволакивает тело, а страх никуда не уходит – просто затаивается, выжидая вместе со мной.

Я лежу в тёплой воде, но не могу перестать снова и снова утыкаться взглядом в экран телефона. Цифры неумолимо сменяют друг друга. Остаётся один час. Эта мысль давит сильнее, чем вода на грудь.

Я поднимаюсь на ноги из уже остывшей воды и перебираюсь через бортик ванны. Кожа покрывается мурашками, холод моментально возвращает в реальность. Меня на секунду посещает мысль не сушить волосы – сил почти нет. Но мозг вовремя напоминает о своём существовании в моей черепушке.

Капли, стекающие с прядей, будут оставлять за мной следы. А сегодня я не могу позволить себе быть такой заметной.

Когда волосы полностью высохли после сушки феном, я на всякий случай ещё и туго заматываю их в пучок, чтобы ничего не мешало. Холодный воздух от вентиляции щекочет шею, но я не обращаю внимания.

Прохожу в гардеробную и медленно шагаю между рядами одежды, прислушиваясь к скрипу пола. Нужно что-то удобное. Хватаю спортивные брюки и футболку, не удосуживаясь натянуть нижнее бельё – сейчас важнее не комфорт, а свобода движений.

– Чёрт, – вырывается из меня, когда я внезапно вспоминаю условия игры.

Если Мейсон найдёт меня… точнее, когда найдёт, он воспользуется моим телом.

Меня накрывает волна воспоминаний, и я начинаю задыхаться. Воздуха вдруг становится катастрофически мало, будто стены медленно сдвигаются. Я упираюсь ладонью в холодную стену и сгибаюсь пополам, пытаясь удержаться на ногах.

К горлу подкатывает плотный, болезненный ком. Он душит, не даёт ни вдохнуть нормально, ни закричать. Внутри всё сжимается, тело помнит то, что разум отчаянно пытается загнать поглубже.

Три года назад всё перевернулось за одну секунду. Прямо среди празднования моего дня рождения с подругами меня похитили. Смех, музыка, яркие огни – и вдруг удар по лицу, резкий, оглушающий, который отбросил мир на край сознания.

Меня запихнули в чужую машину. Страх мгновенно стал плотным, тянущимся клубком, который не отпускает до сих пор. И увезли туда, откуда я чудом выбралась живой, оставив за собой часть себя. Каждый угол, каждый звук там до сих пор живёт во мне, как тихий шёпот угрозы, готовый всплыть в любой момент.

Меня держали в плену всего пару недель, но они тянулись как вечность. Каждый день растягивался, наполнялся тяжёлым ожиданием, холодом и безнадёжностью. Стены казались живыми, шептали мне, что выхода нет, что никто не придёт.

Они требовали выкуп у отца. Только и не догадывались, что шантажируют не тем. Вместо того чтобы спасать единственную дочь, дорогой папочка продолжал торговаться с похитителями, будто речь шла о покупке мебели, а не о жизни человека. Каждое его слово, каждый глухой телефонный звонок становились ножом, вонзающимся в уже и так дрожащую душу. Я ощущала безмолвное предательство, которое давило сильнее любых замков и верёвок.

Когда он отказал им платить в первый раз, меня лишили еды. Просто вычеркнули её из моей жизни. День сменялся ночью, тело слабело, желудок скручивало болезненными спазмами, а в голове оставалась одна мысль – выжить. Спустя три дня голодовки один из них включил камеру. Меня снимали крупно, без жалости, ловя каждый дрожащий вдох, каждое помутнение в глазах. Видео отправили родителям с холодным, почти насмешливым посылом: смотрите, как мучается ваша дочь.

Но отец отказал и тогда.

За это меня сильно избили. Не быстро и не в ярости – методично, с пугающим спокойствием. Я упала на ледяной бетонный пол и больше не смогла подняться. Тело не слушалось. Я лежала и обессиленно смотрела, как по серому бетону медленно растекалась моя собственная кровь. Тёплая, тёмная. И именно тогда до меня дошло: даже если бы я умерла там, он всё равно продолжил бы торговаться.