Куртизанка Сонника - Бласко-Ибаньес Висенте

Сонника, которую тогда называли Мириной (имя, данное ей моряками) [68], утомилась от жизни в диктерионе. Все там были рабынями, которых беотиец бил палками, если они вызывали недовольство какого-нибудь посетителя. Ей было противно получать определенные законом Солона [69] два обола из этих мозолистых рук, которые, лаская, причиняли ей боль. В ней возбуждали отвращение люди всех стран света, грубые и жестокие, которые являлись, ища наслаждения, и уходили, удовлетворенные. Они беспрестанно сменялись новыми и новыми, точно постоянная, повторяющая волна желаний, возбуждаемых суровой, полной лишений жизнью моряка. Ох, эти одинаковые прихоти и одинаковые требования.

Однажды ночью Мирина в последний раз посетила храм Афродиты Пандемос [70], воздвигнутый Солоном на большой площади Пирея. Как последнюю жертву, она возложила два обола перед статуями Афродиты и ее спутницы Пифо, двумя богинями куртизанок. Мимо этих статуй девушка проходила много раз с очередным клиентом, прежде чем отдаться ему на берегу моря или подле большой стены, выстроенной Фемистоклом [71], чтобы соединить порт с Афинами. Но с прошлым было покончено! Мирина сбежала в город, стремясь к свободе и наслаждениям, желая стать одной из тех афинских гетер, чьей роскошной жизнью и красотой восхищалась издалека.

Мирина стала жить как свободные и бедные куртизанки, которых афинская молодежь за их крики называла волчицами. Вначале она целые дни оставалась без еды, но считала себя счастливее своих прежних подруг из Фалернской бухты или пригорода, жалких рабынь содержателей диктерионов. Теперь местом ее промысла был Керамик, обширное предместье Афин, расположенное вдоль стены у ворот Дипилон [72], ведущих из центра города к саду Академии и к кладбищу – могильным памятникам славных граждан, умерших за Республику. Днем сюда приходили известные гетеры или же присылали своих рабынь посмотреть, написаны ли углем их имена на стене Керамика. Афинянин, который желал обладать какой-нибудь гетерой, писал ее имя рядом с многочисленными предложениями, и если он ей нравился, то она под надписью обозначала время свидания. При свете солнца здесь щеголяли богатые и знаменитые куртизанки, почти обнаженные, в пурпурных сандалиях, в цветных одеждах и с венками из свежих роз на пышных волосах, припудренных золотым порошком. Поэты, риторы, другие деятели искусств и просто знатные горожане прогуливались по зеленым рощицам Керамика.

С наступлением ночи место прогулки наполнялось толпой женщин, несчастных и оборванных, рассеивающихся среди могил великих граждан. Эти женщины представляли собой чернь афинского наслаждения, живущую на свободе и ищущую мрака. Здесь были состарившиеся куртизанки, которые под покровом ночи выходили зарабатывать хлеб на то место, где в прежние времена царили могуществом своей красоты. Здесь искали клиентов бывшие проститутки диктерионов, а также рабыни, которые убегали на несколько часов из дома господина, и простолюдинки, которые таким образом подрабатывали, чтобы помочь мужу. Прячась за памятниками, среди лавровых рощиц, они оставались неподвижными, как сфинксы, но как только в тишине Керамика раздавались мужские шаги, они выхолили со всех сторон, призывая окриками проходящего. Часто они убегали с безумной быстротой, узнавая сборщика подати, наложенной Солоном на продажных женщин и являющейся хорошим источником дохода для Афин. В полночь возвращающийся с пира прохожий, идя по Керамику, чувствовал вокруг себя движение, слышал вздохи невидимых существ. Поэты, смеясь, говорили, что это тени великих граждан, вздыхающих в своих глубоких могилах.

Так жила Мирина, проводя ночь в Керамике, а день – в лачуге старухи из Фессалии [73], которая, как и все старухи ее страны, слыла колдуньей, потому что помогала при разрешении от бремени, продавала куртизанкам любовные напитки и молодила лица тех, которые начинали блекнуть.

Чему только ни научилась маленькая волчица, живя подле фессалийки, костлявой и противной, как Парки. Девушка помогала растирать белила, которые, смешанные с рыбьим жиром, сглаживали морщины на лице. Она делала муку из бобов для нанесения на грудь и живот, чтобы придать коже гладкость. Она наполняла баночки сурьмой [74], чтобы подводить глаза, растворяла кармин [75], чтобы легкими мазками окрашивать щеки, и, наконец, с глубоким вниманием выслушивала мудрые советы, на которые старуха не скупилась для своих питомиц, дабы они во всем блеске показывали свои совершенства и скрывали недостатки.

Старая фессалийка советовала женщинам низкого роста носить обувь с толстой подошвой, а высоким – обуваться в легкие сандалии и склонять голову к плечу, как будто из кокетства. Она изготавливала набивные накладки под одежду для худых и корсеты для тучных. Она красила сажей седые волосы, а тем, у кого были красивые зубы, советовала жевать миртовую веточку для свежести дыхания и смеяться при малейшем слове.

Юная девушка пользовалась доверием старой фессалийки, открывавшей ей самые опасные области своих знаний: изготовление любовных напитков и применение волшебных заклинаний. За это старуха не раз она была преследуема Ареопагом [76], но зато самые богатые гетеры обращались к ней за советом, чтобы удовлетворить свои желания или чувство мести, и она предлагала им помощь.

Чтобы сделать мужчину бессильным или женщину бесплодной, следовало только дать им чашу вина, в которой плавал барбус [77]. Чтобы завоевать неподатливого мужчину, надо сжечь пресную лепешку в огне, разведенном на ветках тимьяна и лавра, а затем подсыпать пепел мужчине в пищу и убедиться, что он ее съест. Чтобы превратить любовь в ненависть, нужно только идти за человеком, наступая на его следы и ставя правую ногу туда, где он ступил левой, причем следует приговаривать: «Стою на тебе, тебя попираю». Если требовалось вернуть охладевшего возлюбленного, старуха начинала катать по полу бронзовый шарик, который носила на груди, моля Афродиту таким же образом перекатить возлюбленного через порог. Если же заклинание не оказывало должного действия, она кидала в жаровню восковое изображение возлюбленного, моля богов, чтобы растаяло от любви холодное сердце так же, как тает его изображение. И наряду с этими колдовскими обрядами, сопровождаемыми таинственными заклинаниями, варились напитки из трав, могущие привести к смерти.

В одну весеннюю лунную ночь у Мирины произошла в Керамике встреча, позволившая навсегда покинуть лачугу фессалийки. Девушка сидела подле могилы, когда ее призывный крик, нежный и слабый, как жалоба, привлек мужчину, одетого в белый плащ. Судя по блеску глаз и неуверенности шагов, он был нетрезв. На голове у него был венок из подвядших роз.

Мирина узнала в нем благородного горожанина, который возвращался с пира. То был поэт Сималион, молодой аристократ, однажды награжденный венком на Олимпийских играх.

В этом поэте Афины видели повторение творческого вдохновения Анакреона [78]. Красивейшие гетеры пели на пирах его стихи под звуки лиры, а добродетельные гражданки шептали их в уединении, охваченные душевным волнением. Самые известные красавицы Афин оспаривали друг у друга поэта, а он, тяжело больной с юности, как бы изнемогающий под бременем всеобщего обожания, укрывался в храме Эскулапа, когда кашель вызывал у него кровохаркание, или же отправлялся путешествовать по всем целебным источникам Греции и ее островов. Но как только поэт начинал чувствовать себя лучше, ощущал новый прилив телесных сил, то с отвращением бежал от врачей. Он спешил на пиры с купцами и деятелями искусств Аттики, проводил время среди известных гетер и хорошеньких флейтисток, переходя из одних объятий в другие, платя за ласки стихами, которые после долго повторялись целым городом. Всегда пламенный, он сжигал свою жизнь, точно факел, который в ночные празднества Дионисия проходил цепью по рукам вакханок до тех пор, пока не терялся в бесконечности.