Непристойные уроки любви - Мюррей Амита

Роджер шутливо отдал ей честь. Разумеется, он и виду не показал, что хоть сколько-нибудь заинтересовался продолжительной беседой между хозяйкой, цветочницей и ее парнем. Чего у слуг Лайлы было не отнять, так это преданности и умения держать язык за зубами.

Дома, на Брук-стрит, Лайлу ждала записка от Кеннета: тот просил ее не забыть про Воксхолл и прихватить с собой маску или капюшон: «Что-нибудь загадочное, милая, и чтобы мы с тобой сочетались». «Знаешь, там будет весело», – добавил он в конце. Лайла быстро набросала ответ с заверением, что ни за что в жизни не пропустит такое, а о своем наряде позаботится. Потом она задумалась: не потому ли Кеннет так рвется в Воксхолл, что у него там назначено свидание, а ее присутствие необходимо для отвода глаз? Но, разумеется, об этом она писать не стала.

Час спустя Лайла Марли объясняла удивленному дворецкому Айвора Тристрама, что явилась по делу. Вскоре ее пригласили в кабинет.

Помещение оказалось на удивление приятным. Главное место занимал письменный стол из палисандра; пара кожаных диванов и кресла, голубовато-зеленоватый ковер на полу; вдоль стен почти сплошными рядами тянулись книжные полки. Совершенно того не ожидая, Лайла оказалась в комнате, где злоумышленник напал на кузину Тристрам. Всего четыре дня назад.

Она попыталась воссоздать картину той ночи по рассказу Мэйзи и Сунила.

Когда кто-то заходил в кабинет из коридора, он оказывался лицом к массивному палисандровому столу. У стола стояло кресло, и еще два кресла располагались рядом. Сунил вошел через сад и дошел лишь до середины комнаты… На девушку предположительно напали ближе к двери в коридор, примерно там, где сейчас стояла Лайла.

Не оставил ли злоумышленник каких-то следов?

Когда пять минут спустя Айвор Тристрам вошел в кабинет, он обнаружил Лайлу ползающей по ковру на четвереньках. Она почувствовала его присутствие, прежде чем увидела, и быстро села – прямо на ковер. Конечно же она смутилась, но смущение в первую очередь было вызвано воспоминаниями о вчерашней ночи.

Сказать честно, при всей обеспокоенности судьбой Мэйзи, по возвращении с крысиной травли она не думала ни о чем, кроме Тристрама и его любопытных губ, скользящих по ее губам. Она вспоминала взгляд, устремленный на нее. Что было в его глазах, горевших в считаных сантиметрах от ее собственных? Желание, но еще – упорство, от которого у нее перехватывало дыхание. Казалось, он нашел то, что искал. А у нее было такое чувство, будто две половинки, щелкнув, соединились в одно целое. Она подобрала еще одно сравнение: будто тебя одолевает влечение, которому ты никак не можешь подобрать имени, и вдруг на твоем пути встречается человек, отвечающий этому влечению. «Это он», – говорит все внутри. Лайла была уверена, что Тристрам чувствует то же самое – и сопротивляется этому. Возможно, она была даже противна ему или он сам себе был противен.

После встречи с Мэйзи и Сунилом в парке она постаралась отмести все сладкие мысли и сосредоточиться на том, чтобы набраться храбрости и бросить вызов Тристраму. Бросить в его доме, на его территории. Но теперь, глядя в его лицо, которое по какой-то непонятной причине состояло из одних глаз и губ, хотя на нем, конечно, был и подбородок, не острый и не мягкий, что-то посередине, – такие подбородки свидетельствуют о страстности, упрямстве и прирожденном чувстве справедливости одновременно; и подвижные брови, свидетельствующие о чувстве юмора, но также об отстраненности, желании держаться от незнакомых людей на разумном расстоянии; и нос, прямой и аристократичный. Так вот теперь, глядя в его лицо, Лайла не могла вспомнить, что она здесь делает.

Тристрам протянул ей руку, Лайла с достоинством приняла ее и поднялась на ноги.

– Шпильки, – сказала она.

– Шпильки, – повторил Тристрам, не сводя ироничных глаз с ее лица.

Казалось, он почти что… смирился с ее присутствием. Лайла решила, что это все же лучше, чем отвращение.

– Да, знаете, шпильки. Очень полезные вещицы, но стоит вдруг потерять одну – и найти ее никак не удается. Они… просто испаряются. – Лайла ослепительно улыбнулась, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Испаряются.

– Пф-ф-ф. Вот так, – к собственному ужасу, произнесла Лайла, прищелкнув пальцами для наглядности. – А вы такого никогда не замечали?

Повисла короткая пауза.

– Да как-то не особенно.

– Жаль, – прошептала она.

– А на что она похожа?

– Кто?

– Шпилька, мисс Марли.

– Ах да. Ну, по большей части… на шпильку.

Несколько секунд они молчали. Тристрам бросил взгляд на волосы Лайлы и сказал:

– Кажется, у вас одна такая в прическе – судя по виду, с изумрудом. Потерянная шпилька выглядит так же?

– Да-да, наверняка…

– Я велю всем слугам быть внимательными, когда они займутся уборкой.

– О, спасибо, не нужно. Шлилька не сказать чтоб дорогая, и с ней не связано никаких сентиментальных воспоминаний. Пожалуйста, не волнуйтесь об этом. Мне лишь придется успокоить Ханну, мою горничную, чем-нибудь этаким. Ничего, проделаю в юбке большую дыру – это заставит ее забыть о потерянной шпильке.

Хозяин дома смотрел ей в лицо, похоже, терпеливо ожидая, когда она доберется до сути. Лайла внезапно осознала, на что это могло быть похоже, – она явилась сюда, чтобы напомнить об их поцелуе. Она приложила руку к груди, подумав о том, что было бы неплохо хотя бы иногда включать голову, перед тем как ввязываться во всякие истории. Такое с ней и раньше бывало, и она просто не знала, что с этим поделать.

Теперь Тристрам смотрел на нее почти с изумлением, изучая ее лицо и руку на груди. Он что, читает ее мысли?

– Чем я могу вам помочь, мисс Марли? Вы сказали дворецкому, что у вас ко мне дело.

Она расправила плечи.

– Да, верно. Вы предложили мне компенсацию за то, что я оставлю вашего отца.

Погодите, погодите… Что за чувства отразились на его лице? Или она так восприимчива к мельчайшим выражениям? Больше всего на свете ей сейчас хотелось ощутить прикосновение чуть раскрасневшейся щеки Тристрама к своей щеке. Ее слова, казалось… не разочаровали его. Как будто она повела себя ровно так, как он ожидал: пришла и назначила цену за свои отношения с его отцом.

Лайла прочистила горло и попыталась не пялиться на Тристрама, как дурочка.

– Хм, – сказал он.

Лайла не могла совладать с собой. Этот мужчина был точно магнит, и она невольно шагнула к нему.

Он не отпрянул. Взглянул в ее обращенное к нему лицо, и глаза его потемнели.

– Я оставлю вашего отца.

– Оставите?

– Да.

– Разлюбили?

– Да, что-то вроде того.

– И какова же будет компенсация?

– Вы обратились к сыщикам, чтобы те нашли ласкара…

Вот теперь она повергла Тристрама в шок. Он изумился бы меньше, объяви она, что в качестве компенсации желает получить ручного слоненка. Увидев его изумление, Лайла, к своему немалому удивлению, хихикнула.

Глаза его расширились, и Лайла попыталась совладать со своей мимикой, чтобы не превратить все в фарс.

– Прошу прощения, но ваше лицо… Так вот, сыщики. Я хочу, чтобы вы их отозвали. Хочу, чтобы вы дали мне время выяснить, кто на самом деле напал на вашу кузину четыре дня назад. В обмен я… больше ничего не потребую от вашего отца и от вас. Дайте мне несколько дней. Это все. А нет, не все. Напомните, как зовут вашу кузину.

– Ти… Тиффани, – пролепетал он.

Глава 13

Если бы к нему с утренним визитом явилась сама королева, Айвор Тристрам удивился бы меньше. Правда, утро уже прошло, и в такой час не принято наносить визитов без предварительной договоренности. Однако она явилась. И он почувствовал… необычное косноязычие. Не странно ли? И это после того, как он всю ночь провел, думая об огромных карих глазах… А глаза у нее были, точно у совы: диковинные, круглые, откровенные. Говорил ли ей кто-нибудь об этом? Эти глаза занимали половину ее лица, и невозможно было не глядеть в них. И в этих глазах, как в зеркале, отражались все его чувства. Разве такое возможно? Всю ночь он думал о ней и уже наполовину убедил себя в том, что случившееся на крысиной травле ему привиделось. И вот она внезапно возникла у него на пороге во плоти. А может быть, он и сейчас грезит?