Победа Барбары Уорт - Райт Харольд

Нью-йоркец усмехнулся такой провинциальности, но без лишних церемоний направился к банкиру.

Прикрыв дверь одной рукой, Джефферсон Уорт другой указал на кресло у края своего стола. «Присаживайтесь».

«У вас есть письмо от мистера Гринфилда насчёт моего приезда?» — спросил Уиллард Холмс.

Банкир поднял со стола отпечатанный на машинке лист, взглянул на него и снова обратился к гостю. «Да», — сказал он.

Это невольное движение было инстинктивным жестом человека, привыкшего сверять каждое сказанное слово. Затем, когда эти бесстрастные голубые глаза остановились на лице незнакомца, инженер ощутил, точно из-за той серой маски что-то потянулось, чтобы схватить его сокровеннейшие мысли и чувства. Он почувствовал себя странно прозрачным и незащищённым, точно человек в освещённой комнате ночью, за которым кто-то наблюдает из темноты, через окно. Спустя мгновение бесцветный, точный голос Джефферсона Уорта спросил: «Это ваша первая поездка на Запад?»

«Да, сэр. Моя работа была целиком в Нью-Йорке и в штатах Новой Англии».

«Пять лет в Нью-Йоркской подрядно-строительной компании?» — точно уточнил Джефферсон Уорт, снова кладя руку на письмо на столе.

«Да. Последние два года я руководил их наиболее крупными операциями». Тон инженера прозвучал с лёгким оттенком значительности.

Но ни малейшего намёка, ни тени того, что это произвело впечатление, не отразилось на лице или в манере того человека в вертящемся кресле. С тем же успехом гость мог бы обращаться к стальной двери большого сейфа в соседней комнате. «Вы хорошо знакомы с мистером Гринфилдом и его товарищами?»

«Мой отец и мистер Гринфилд дружили с мальчишеских лет, вместе учились в колледже», — объяснил инженер. — «С тех пор как отец умер, когда я был совсем малышом, я живу у дядюшки Джима. Он был моим опекуном, покуда я не достиг совершеннолетия».

Молодой человек не счёл нужным добавить, что смерть отца оставила его без гроша и что друг его отца, так и не женившийся, вырастил и воспитал сына своего старого товарища по колледжу как родного. Не стал он объяснять и того, что своим быстрым продвижением по службе обязан был по большей части могущественному влиянию капиталиста и его близкого окружения, а также прочному общественному положению, данному ему по рождению, — куда больше, чем упорному труду и опыту. Пожалуй, и сам Уиллард Холмс не вполне сознавал, сколько всё это добавило к его собственным природным способностям и техническому образованию. Он никогда не знал ничего другого и принимал всё это так же безотчётно, как акцент культурного Востока, окрашивающий его речь.

«Как вы оцениваете это дело с Королевской Впадиной?» — спросил банкир.

Уиллард Холмс снова усмехнулся словам этого западного человека. «Оценивать» и «дело» были для него приятно непривычными оборотами речи. «Право же, — ответил он, — я ещё не вник в него достаточно глубоко. Мистер Гринфилд попросил меня приехать, потому что он с товарищами сочли…» — он замялся; пожалуй, лучше было не говорить, что именно сочли мистер Гринфилд с товарищами, — «что при моём опыте работы с крупными корпорациями я мог бы быть им полезен в известных сторонах дела», — закончил он. Он гадал, уловил ли этот человек, что слушал с таким видом, точно тщательно взвешивал каждое слово и мысленно тянулся за тем, что скрывалось за произнесённым, — что именно он собирался сказать.

Джефферсон Уорт ждал, и Холмс продолжил: «Мистер Гринфилд с друзьями весьма желают, чтоб вы присоединились к ним в учреждении этой компании, мистер Уорт; то есть, разумеется, при условии, что дело окажется осуществимым. Они поручили мне лично просить вас рассмотреть их предложение благосклонно и, во что бы то ни стало, попросить вас представлять их интересы в этой экспедиции, коли это возможно. Они понимают, что человек вашего признанного дара и положения в финансовом мире, особенно на Западе, столь тесно связанный с Капиталом и с положением дел в этом крае, да, без сомнения, знакомый с делом Освоения земель, стал бы ценным приобретением для их сил. По правде, могу сказать, они во многом полагались бы на ваше суждение — осуществимо ли это дело с деловой точки зрения. С вашей же стороны, уверен, вы понимаете выгоду от союза с такой группой капиталистов, что достаточно сильны, чтобы профинансировать любое дело, сколь бы велико оно ни было. Их интересы уже огромны. Как вы знаете, они действуют только в самом крупном масштабе, и коли эти изыскания подтвердят уже сделанный доклад, они сделают из этого большое дело для всех заинтересованных сторон».

Холодный, точный голос Джефферсона Уорта прозвучал, точно от машины, не способной на интонацию. «Я написал мистеру Гринфилду, что рассмотрю это дело для него. Я поеду с упряжкой. Вы уже виделись с Эйбом Ли?»

«Мы встретились прошлым вечером, малость потолковали о делах. Признаться, я был несколько удивлён».

«Чем же?»

«Ну — тем, что за старшего он. Мне сказано было явиться к нему с докладом. Оказалось, что образования он никакого не получил; что он, по сути, всего лишь своего рода самоучка-землемер. Не сомневаюсь, что он толковый, практичный малый, но мне кажется несколько опрометчивым доверять ему такую ответственную должность».

Джефферсон Уорт не стал говорить, что и сам получил образования не больше, чем помощник Провидца. Быть может, и это не требовало объяснений. Он лишь сказал: «У нас на Западе только одна мера, мистер Холмс».

«И какая же?»

«Что ты умеешь делать», — прозвучали слова, точно произнесённые холодным железом.

ГЛАВА VII

РАЗВЕ ВАМ НЕ НРАВИТСЯ МОЯ ПУСТЫНЯ, МИСТЕР ХОЛМС?

После полуденной трапезы Уиллард Холмс, следуя примеру прочих, укрылся в тени галереи перед отелем. Взяв себе кресло и отодвинувшись немного от общей компании, он уселся насладиться сигарой, размышляя о необычности своего окружения и перебирая в памяти впечатления последних нескольких часов.

Естественно было, что он невольно сравнивал — видел людей и вещи в свете тех единственных людей и вещей, что были ему знакомы прежде. Эйба Ли он мерил меркой своих школьных, академически обученных друзей-инженеров, требуя от рождённого и выученного пустыней землемера всех отличительных признаков Бостона. С тем же успехом он мог бы требовать, чтобы поток солнечного света, что изливался с такой слепящей пышностью на открывшийся ему новый мир, светил сквозь закопчённую городскую дымку Нью-Йорка. Одно было ничуть не менее невозможно, чем другое. Джефферсона Уорта он сравнивал с друзьями своего отца по колледжу и университету — с мистером Гринфилдом и деловыми людьми нью-йоркской закваски его круга, требуя, чтобы западный банкир-пионер выказывал те же черты, что отличали культурных капиталистов, чьи прапрадеды сами были пионерами. Рубио-Сити он видел в свете тех восточных городов, что были основаны в дни, когда люди ещё не знали, что за Аллеганами вообще есть какой-то мир.

Время от времени поворачивая голову, чтобы оглядеть типичные группы, что расположились в тени галереи, одетые — а то и полуодетые — с той вольной свободой края, ещё слишком молодого, чтобы обзавестись условностями, он вспоминал свои любимые отели в родных городах и усмехался, представляя, что случилось бы, появись кто из этих грубо одетых личностей там, среди гостей. Он ещё не знал, что кое-кто из этих грубо одетых личностей был у себя дома в тех самых любимых отелях не хуже его самого. Точно так же, наблюдая за прохожими на улице, он вспоминал вид из окон своего клуба у себя дома — знаменитого клуба на знаменитой авеню.

Вот, к примеру, та молодая женщина, в раздельной юбке хаки, широком сомбреро, перчатках с бахромой, восседающая в большом западном седле на коне, чьи копыта, казалось, едва касались земли, покуда он рвался и гарцевал нетерпеливо, отпрыгивая вбок, вскинув шею и прижав уши, при виде всякого предмета, что его игривая фантазия могла бы обратить во что-то пугающее! Какую бы сенсацию она произвела у него дома! Ей-богу, а ведь и правда мастерски держится в седле. Он наблюдал восхищёнными глазами за крепкой, изящной фигурой, что сидела на нервном, норовистом коне так легко и непринуждённо, как любая из его светских знакомых дома расположилась бы в удобном кресле.