В Поисках Персефоны (ЛП) - Иден Сара М.

— Итак, — произнес Адам с оттенком сарказма, — я должен предложить какому-нибудь обедневшему джентльмену целое состояние в обмен на его явно отчаявшуюся дочь. Как думаешь, Джоунс, сколько времени ей понадобится, чтобы передумать? Час после прибытия, или тридцать минут — более точный прогноз?

Взгляд Джоунса метнулся к правой стороне лица Адама, но он тут же отвел глаза. Это движение не укрылось от Адама. Он точно знал, что видел Джоунс — он сам видел это достаточно часто. Годами наблюдал отвращение на лицах людей.

Адам родился с зачатком плоти там, где должно было быть правое ухо. Целая вереницп пустоголовых хирургов в тщетных попытках найти ухо, которое, как они были убеждены, скрывалось где-то под кожей, потратили большую часть его детства, кромсая его, пока он не остался покрыт шрамами от того места, где должно было быть ухо, через всю скулу, с мелкими рубцами на виске и вдоль челюсти. Тот зачаток уха давно исчез, но внешность Адама от этого не стала лучше. Скорее наоборот. Мать смотрела на него с жалостью первые шесть лет жизни, причитая над своим «бедным мальчиком». В конце концов она переехала в город. Адам видел её только тогда, когда заезжал занять своё место в Палате Лордов — что он делал исключительно из чувства долга, а не ради удовольствия от компании. Высший свет, как он обнаружил, мало чем отличался от Харроу [1]: там почти не терпели уродств.

[1] Школа Харроу (Harrow School) — одна из самых престижных и старинных частных британских школ-пансионов для мальчиков (основана в 1572 году). Именно здесь учились Уинстон Черчилль, лорд Байрон и другие видные деятели.

Никто больше не упоминал о его шрамах — Адам об этом позаботился. Он заработал репутацию, внушающую страх малодушным, которыми, по его мнению, являлись почти все люди на Земле. Его обычно оставляли в покое, но никогда не игнорировали. Ни разу даже самые амбициозные родители не пытались убедить его хотя бы потанцевать с их дочерьми.

— Никто не дошел до такого отчаяния, — сам ответил на свой вопрос Адам, и эхо его шагов разнеслось по комнате, когда он подошел к дверям со стеклянными вставками, установленным еще его дедом прямо во внешней стене замка.

Двери выходили на регулярные сады — формальный живой лабиринт, который стал бы предметом зависти всей Англии, если бы Адам когда-либо разрешал экскурсии. Замок Фалстоун, приютившийся так близко к Шотландии, как только можно было подобраться, не покидая Британии, не был популярным местом для путешественников.

— Если бы я знал семью хорошего происхождения, но весьма ограниченную в средствах, где детей больше, чем они могут обеспечить, — произнес Джоунс опасливым голосом, — и имеющую дочь на выданье, вы бы рассмотрели такую возможность?

— Будь ты проклят, Джоунс! — Адам резко развернулся к этому дрожащему куску желе. — Если ты имел дерзость действовать без моего разрешения...

— Нет, Ваша Светлость! Конечно нет, Ваша Светлость! — лицо Джоунса стало белым, как ирландское полотно. — Я просто подумал...

— Я плачу тебе не за то, чтобы ты думал.

— Нет, Ваша Светлость!

— Неужто в твоей пустой голове родилась мысль связаться с этим семейством?

— Пока нет, Ваша Светлость.

— Пока нет? — прогремел Адам. — Ты планировал это сделать?

— Исключительно в том случае, если бы такова была воля Вашей Светлости, — поспешно заверить его Джоунс, на лбу которого выступили крупные капли пота

— Думаю, тебе лучше подышать свежим воздухом, Джоунс, — сказал Адам, прищурившись. — Прогуляйся.

— Прогуляться...?

— Мои пистолеты лежат в этой комнате, Джоунс. В данный момент я испытываю искушение сделать с ними нечто большее, чем просто почистить.

Он услышал, как поверенный сглотнул.

— Прогулка будет весьма кстати.

Джоунс сполз со стула и, пятясь, направился к двери.

— Долгая прогулка, Джоунс. Очень долгая.

— Да, Ваша Светлость.

С этими словами поверенный сбежал.

— Трус, — пробормотал Адам под нос. По крайней мере, он не был так беспросветно глуп, как Гордон Хьюитт. Мысль о недостаточно далеком родственнике заставила Адама снова закипеть. Он не оставит Фалстоун этому тупице. Сама идея была тошнотворной.

Но женитьба? Адам напрягся при этой мысли. Она, кем бы ни была эта обедневшая юная леди с оравой братьев и сестер, побежит — пешком, если понадобится — обратно в свою лачугу, лишь бы не связываться с ним. Один взгляд на его изуродованное лицо и она побледнеет от отвращения или даже упадет в обморок. Другие так и делали. Он не станет подвергать себя этому. Даже ради наследника.

В его сознании внезапно возникла картина: Гордон Хьюитт продает гобелены Фалстоуна какому-нибудь скользкому лондонскому ростовщику. Лес Фалстоуна, труд многих поколений его семьи, вырублен. Озеро осушено. Он не сомневался, что мистер Хьюитт на это способен.

Адам не мог помешать мистеру Хьюитту унаследовать имение, если только не предоставит прямого наследника, который вытеснит предполагаемого. А для этого ему придется жениться.

Адам пробормотал внушительную череду ругательств, хотя они пропали даром — рядом никого не было, чтобы оценить их и как следует испугаться.

Она сбежит. Он сделает предложение, она приедет в Фалстоун, а потом сбежит.

«Если», — поправил себя Адам, и в его голове начал созревать план, — «у неё будет такая возможность».

Ему просто нужна кто-то достаточно отчаявшийся, чтобы она не смогла передумать.

— Джоунс! — проревел Адам, зная, что кто-то в доме быстро найдет этого человека.

«Кто-то отчаявшийся», — повторил он про себя.

Засидевшаяся в девках. Бедная. Вероятно, невзрачная. На самом деле, будет лучше, если она будет совсем простушкой. Адам терпеть не мог красивых людей.

У него будет наследник. У той, на ком он женится, будет титул. Её семья получит состояние. А Гордон Хьюитт, трусливый и глупый слизняк, никогда не получит шанса прикоснуться ни к одному гобелену или дереву на землях Фалстоуна.

Идеально.

2.

Шропшир, Англия

— Что случилось, папа? — спросила Персефона Ланкастер, заметив встревоженное выражение на лице отца. — Что-то с Эвандером? Или с Лайнусом?

— Нет, нет, — папа покачал головой. — С мальчиками всё в порядке.

Персефона с облегчением выдохнула. Оба мальчика, хотя им было всего тринадцать и четырнадцать лет, уже служили мичманами в Королевском флоте — то была одна из немногих дорог, открытых для сыновей младшего сына, который сам был младшим сыном незначительного барона.

У дочерей в дальнем родстве того же барона не было и подобных путей, чтобы составить себе состояние. Персефоне, как старшей, и трем её сестрам была уготована участь бесприданниц, вынужденных существовать на милостыню соседей — которая порой была весьма сомнительного свойства.

— Я только что получил совершенно сбивающее с толку письмо, — папа не стал ничего объяснять дальше.

Персефона ждала. Отец был склонен витать в облаках, как мысленно, так и физически, и за эти годы она научилась давать ему время и пространство, чтобы он мог прийти в себя. Он продолжал мерить комнату шагами, несколько раз обойдя гостиную, которая, учитывая их единственное общее тесное помещение, заканчивалась быстро.

Еще несколько десятков раз взглянув на послание в своих руках, папа посмотрел на старшую дочь, всё еще выглядя совершенно ошеломленным.

— Тебе, дорогая моя, сделали предложение.

— Что?

— Предложение руки и сердца, — его шок не уступал её собственному.

— Боже правый!

— Он невероятно богат и обладает старинным престижным титулом.

— Боже правый! — Персефона опустилась в ближайшее кресло.

— Да, ты это уже говорила, — заметил папа с отсутствующим взглядом. Так часто бывало, когда его мысли внезапно меняли направление. — Наверняка ты можешь придумать другой ответ.

— Не в данный момент, — пробормотала Персефона.