Непристойные уроки любви - Мюррей Амита

– Ая думаю, куда ты подевалась.

Она застыла, услышав вкрадчивый голос с завуалированной насмешкой. Джонатан стоял перед ней, солнце блестело на его светлых волосах. Айвора с ним не было. Где же Айвор?

Лайла расплылась в улыбке, стараясь унять дыхание.

– Ах! Ты меня до смерти напугал.

– Что, решила развлечься небольшой разведочкой в старом доме?

Братец слабо улыбнулся, но Лайла заметила тревогу во взгляде, прикованном к ее лицу. Эти светло-голубые, почти белые глаза… Смотря в них, она не могла отделаться от мысли, что смотрит в пустоту, и если там что-то и было, она не хотела бы это увидеть.

– Ты угадал, я не сумела удержаться! Так чудесно вернуться сюда. – Лайле показалось, что ее вот-вот стошнит.

– Где ты была?

– А? – Она устремила на него широко распахнутые глаза.

– Я спрашиваю, в какой комнате ты только что была. Что… хм… пробудило в тебе столько сантиментов?

Он пристально смотрел на нее. Не моргая, как рептилия. Что заставило его наброситься на собственную невесту? Чего он надеялся добиться этим? Набросился ли он на нее? Джонатан свято заботился о собственном благополучии. Что-то здесь не сходилось.

– Ах! Да везде. Но, честное слово, я лишь хотела… пробежаться немного, совсем как в старые дни.

Лайла не могла припомнить, случалось ли ей когда-нибудь носиться по дому, как бешеный заяц. В отцовском поместье в Эссексе, ныне проданном, – да. Много раз. По саду позади дома – да. Но здесь? Нет. Она помнила лишь, как боялась ходить по коридорам, словно стены могли сомкнуться и раздавить ее, словно что-то пожрет ее, если она утратит бдительность. Тишина угнетала, обитатели дома старались держаться подальше друг от друга, а с Лайлой говорили уничижительным тоном.

Конечно, она помнила один счастливый день в портретной галерее, когда воткнула нож в какой-то из портретов Джонатана (их было несколько) и уничтожила его безвозвратно. Но больше таких дней не было.

– Как… любопытно, – сказал Джонатан, все еще не сводя с нее взгляда. – Я и представить не мог, что у тебя связано с этим местом столько счастливых воспоминаний. Я вот особого счастья не помню. Отца я никогда не видел. В конце концов, отец достался вам целиком. – По лицу его медленно расплылась улыбка. – И по правде говоря, после того как вы с сестрами приехали, светлых дней стало еще меньше.

Лайла замерла. Она никогда не задумывалась, каково было жить в этом доме Джонатану с матерью – вечно обиженной на весь мир Сарой Марли, – в ожидании отца, который все не приезжал, который предпочел жить по ту сторону океана с другой женщиной. И вдруг на него, еще совсем мальчика, свалились три сестры, живые свидетельства того, что отец начисто забыл свою первую семью. Натаниэль Марли жил в роскоши, наслаждаясь солнцем, охотой и общением со служащими Ост-Индской компании и местной индийской знатью, а его законная жена и наследник прозябали в доме, который мало-помалу разваливался на куски. Он совершенно забыл о своем сыне, которого покинул еще до рождения.

– Если бы ты дал нам шанс… – нечаянно вырвалось у Лайлы.

Джонатан постучал по табакерке ногтем.

– Я рад, что смог хотя бы сегодня доставить тебе столько удовольствия. Никогда не думал, что ты так ко мне расположена.

– Конечно. – Лайла прокашлялась и с усилием сглотнула. – Разве мы с тобой не… семья?

«Вот оно», – подумала она. Прозвучало самое ненавистное слово, какое только было в ее словаре.

Джонатан снова растекся в немощной улыбке. Он стоял у окна, а Лайла – в проеме двери, ведущей на черную лестницу. И тут, к ее изумлению и ужасу, он направился к ней – и оказался на расстоянии вытянутой руки.

Братец стоял перед ней совершенно неподвижно, словно геккон на пустынном солнцепеке. Потом протянул руку и коснулся ее руки повыше локтя.

Не успев совладать с собой, Лайла вздрогнула, словно обжегшись. Она смотрела на него, зная, что в ее взгляде светится ненависть, и не могла совладать со своим лицом. Когда Джонатан заметил ее выражение, его верхняя губа скривилась. Он наклонился и приник ртом к ее губам.

Рыкнув, Лайла толкнула мерзавца так, что он чуть не опрокинулся на спину. Теперь уже он смотрел на нее с неприкрытой ненавистью.

– Ну и куда подевались твои сантименты, дорогая сестрица?

Лайла тяжело дышала.

– Прибереги свои слюнявые поцелуи для кого-нибудь другого, Джонатан. Для кого-то, кому они понравятся. – К черту дипломатию. К черту сочувствие одинокому мальчику, которым он был когда-то. Она провела в доме столько времени и не смогла найти доказательств тому, что зловещая пуговица принадлежала сводному брату. – Хотя, подозреваю, найти такого человека будет нелегко.

Губы Джонатана скривились еще сильнее.

– Если ты думаешь, что Тристрам предложит тебе что-то кроме своей постели – это если он вообще предложит тебе постель, – ты последние мозги растеряла… сестрица.

Лайла почувствовала, как внутри поднимается ледяная ярость. А ярость всегда парализовала ее.

Она окаменела.

– Что, язык проглотила, милая сестрица? Он из уважаемой семьи, Лайла. Они к себе ублюдков не допустят. Уж точно не полукровок от какой-то туземной шлюхи…

Она не дала ему договорить. Не стала шипеть, рычать или скрежетать зубами, а просто со всей силы ударила в лицо. Джонатан отлетел к стене и выругался. Тяжело дыша, Лайла потерла кулак.

– Тебе следует лучше разбираться в шлюхах, свинья. Учитывая, как тяжело найти женщину, которая согласилась бы проводить время в твоей компании исключительно из альтруистичных соображений. Нашлась одна дурочка, но и у нее, надеюсь, скоро раскроются глаза.

Джонатан вытирал залитые кровью губы. Вид у него был такой, словно он собирается кинуться на сводную сестру и избить до полусмерти. Она уже оглядывалась в поисках предмета для защиты – подошла бы каминная кочерга, но до камина было далеко.

Тут, заставив их вздрогнуть, открылась дверь одной из комнат. Из нее выглянула миловидная кудрявая горничная. Бросив испуганный взгляд на хозяина, она пролепетала:

– О, простите… Я не знала, что вы здесь. Я собираю шторы в штопку и стирку…

Они тупо уставились на нее. Лайла пришла в себя первой.

– Ничего страшного. Извините, я, должно быть, помешала вам исполнять свои обязанности. Но я уже ухожу.

– Чего встала? Иди занимайся шторами, – грубо сказал Джонатан девушке; он никогда не церемонился со слугами.

Лайла взглянула на Джонатана с отвращением, но он на нее не смотрел.

– Как тебя зовут? – обратилась она к горничной.

На лестнице раздались шаги. Айвор… Поднявшись, он бросил взгляд на Лайлу, потом на Джонатана, увидел кровь на его подбородке, стремительно распухающую губу – и лицо его окаменело. Заметив, как руки Айвора сжались в кулаки, Лайла поспешила вмешаться:

– А вот и вы, мистер Тристрам! Знаете, я чудесно провела время в галерее. Я как раз разговаривала с… – Она вновь посмотрела на горничную, и та покраснела.

– Меня зовут Эллен, мисс.

– Эллен, ты хорошо штопаешь?

– Экономка говорит, что вполне сносно, мисс.

Лайла опустила руку в карман и достала пуговицу. Джонатан казался раздраженным, не более того. С бешено колотящимся сердцем Лайла протянула пуговицу девушке.

– Я только что это нашла. Наверное, надо тебе отдать, вдруг ты ее ищешь.

Эллен взяла пуговицу и просияла.

– Ох, да, мисс. Это же от лучшего хозяйского сюртука! А я-то ее искала, уже думала, что такие славные пуговички придется обычными заменить.

Лицо Джонатана по-прежнему ничего не выражало, кроме, пожалуй, недовольства тем, что сводная сестра заговорила с горничной, да еще таким приветливым тоном; на пуговицу он внимания не обратил, и тут Лайла не удержалась. Не успев осознать, что делает, она повернулась к нему и окинула торжествующим взглядом.

Взгляд Джонатана метнулся к пуговице в руке Эллен, затем к Лайле. Та успела придать лицу невозмутимое выражение, но выглядело это слишком театрально.