Непристойные уроки любви - Мюррей Амита

Глава 21

Визит к Джонатану пробудил в душе Лайлы воспоминания, которые она обычно не выпускала на волю. Лишь в ночных кошмарах, когда она тщетно пыталась проснуться, ее преследовали фантомы прошлого. Кошмары возвращали ее в детство, в те дни, когда она лежала в постели без сна, чувствуя отчаянное и бесконечное одиночество. И вот ее снова окутал тяжкий морок. Дом на Гросвенор-сквер стал ее проклятием.

Она впервые вошла в него, когда ей было семь лет, вскоре после того, как лишилась родителей. Вместе с ней были две ее сестры. Сара Марли окинула девочек с головы до ног оскорбленным взглядом и скривила губы. «Смотри, Джонатан, – сказала она. – Вот что столько лет не давало твоему отцу вернуться домой». Джонатану было семнадцать, но Лайла подумала, что ему не больше тринадцати-четырнадцати. Белые волосы, холодное лицо, бесцветные, ничего не выражающие глаза. «О, приободрись, милый, – сказала Сара Марли сыну. – Поприветствуй сестренок поцелуем». Он не собирался никого целовать, но мать заставила его сделать это.

Стоя у окна, Лайла зажмурилась, вспоминая о тех одиноких годах. Ах, если бы, если бы они с сестрами держались вместе, да хотя бы просто говорили друг с другом о том, каково им тут. Но каждая из них была сама по себе. К тому же их сковала печать горя и вины.

Лайла схватилась за горло. Однажды, когда ей было примерно четырнадцать, а Мире всего двенадцать, она вошла в спальню и увидела там Джонатана. Мира сидела на кровати, на самом краешке, Джонатан – рядом, и рука его лежала на внутренней стороне бедра девочки. Лайла ничего не сказала, не пнула его, не ударила кулаком, не убила. Просто стояла, лишившись дара речи от злости, пока он не встал и не вышел. Лайла никогда не говорила с Мирой об этом.

Ее часто мучил вопрос: зачем Сара Марли забрала их? Какие цели она преследовала? Даже самым крохотным кусочком души она не могла желать, чтобы незаконные дочери ее мужа жили в ее доме. Она избавилась от них, как только смогла: по достижении одиннадцати лет отослала всех трех в пансион. Но зачем она вообще привезла их в Лондон? Сары уже не было в живых, и Лайла не знала, найдет ли когда-нибудь ответ. Иногда она задумывалась, не знают ли что-то Анья или Мира – или, может быть, догадываются о причинах? О, она могла бы о многом поговорить с сестрами, многое обсудить. Но подходящего момента все не выпадало. Слишком глубока была пропасть между ними.

* * *

Два часа спустя, после впечатляющей поездки в беговой коляске Кеннета, раскрасневшаяся Лайла передала поводья своему наставнику. Благодарение Богу за то, что в мире есть друзья. Ну и, конечно, за то, что в мире есть лошади. Давящие воспоминания о детстве и неприятные – о конце разговора с Айвором в карете – отступили.

Кеннет был в лавандовом сюртуке и светло-желтых брюках – нарядный, как на картинке. У Лайлы волосы после поездки торчали во все стороны, а у него лишь подрастрепались.

– Ты сносно правишь, – милостиво сказал он и сделал пару замечаний.

Одно из них Лайла приняла, с другим не согласилась, но пообещала впредь стараться лучше.

Кеннет направил коляску, запряженную парой гнедых, на испещренную солнечными пятнами дорожку между скальными дубами и высокими буками, и они поехали гораздо тише. Лайле хотелось свернуться клубочком в уголке коляски и подремать на солнышке. Она зевнула.

– Не выспалась? – спросил Кеннет, приподнимая бровь.

– Да не особо.

– Кстати, о птичках. Ты нашла на крысиной травле ту особу, которую искала? Я так и не успел спросить. Ты ж как сквозь землю провалилась.

– Я оставила твоему груму записку, что доберусь до дома в кебе.

– Да, весьма умно. Было бы еще лучше, если б я обнаружил записку до того, как провел полночи, разыскивая тебя по всему Ковент-Гардену и гадая, не найду ли твои останки в какой-нибудь яме, обглоданные крысами или терьерами. Или того хуже – кем-то из зрителей. – Он передернул плечами. – Мне там совсем не понравилось. Я нашел, это мероприятие кровавым сверх всякой меры. Но ты нашла кого искала?

– Да. – Лайла нахмурилась, и Кеннет не мог удержаться от дальнейших расспросов.

– Я позабыл больше половины из того, что ты мне рассказала. Ты, кажется, хотела ей помочь. Верно? – осведомился он таким ленивым тоном, словно ответ его особо и не интересовал.

– Понимаешь, очень давно я подвела ее. И будь я проклята, если подведу снова.

Лайла вкратце изложила историю Энни Куинн. Она уже рассказывала ее Кеннету на следующее утро после визита Мэйзи, но он наверняка не слушал. Возможно, он и сейчас не слушает.

Но тут Кеннет удивил Лайлу.

– Ее мать повесили за преступление, которого она не совершала, – задумчиво произнес он. – А теперь ее дружка, похоже, хотят повесить за преступление, которого он не совершал. Какая-то страшно невезучая девчонка.

Лайла вздохнула.

– Да, невезучая, что и говорить.

Что-то в словах Кеннета ее встревожило, но она не могла понять, что именно. Возможно, в ней говорит чувство вины из-за того, что она не смогла спасти Энни Куинн, а теперь… Что, если она не спасет и Сунила? Не это ли ее тревожило?

– Как называется эта штука, которая повторяется в твоей жизни снова и снова? Я почти уверен, что ее название происходит от имени греческого божества – почти все названия от них происходят.

Лайла понятия не имела, о чем говорит Кеннет. Однако он прав. Мэйзи преследовала невыносимо злая судьба.

– Знаешь, многие уже делают ставку на твою победу в бегах, хотя участвовать в них ты еще не согласилась, – прервал Кеннет ее размышления.

Опять эти треклятые бега.

– Скоро все успокоятся и забудут. Это же ты должен соревноваться с… как его там… с племянником Херрингфорда.

Они проехали мимо группки детей, которые бегали наперегонки, держа над головами воздушных змеев на бечевках. Дети вопили и смеялись, и Кеннет помахал им, точно королева подданным.

– Я так скажу, милая: тебе надо участвовать. Пусть у всех челюсть отвиснет. После такого представления все валом повалят в твои салон.

– Ненавижу салон.

Кеннет уже привык к ее высказываниям касательно салона и ничего не сказал, терпеливо выслушивая проклятия Лайлы.

– Ты отлично справляешься, – сонно заметил он, на полной скорости заводя коляску в поворот. – И знаешь, невольно возникает вопрос: ты и вправду ненавидишь свой салон или просто думаешь, что ненавидишь? Это как со светским обществом: все его проклинают, но никто без него жить не может. Без него – как без старой раны, которую так приятно расчесывать.

– Разумеется, я ненавижу салон.

– Не уверен. В любом случае получается ни туда ни сюда. Но мы с тобой обсуждали скромный вопрос о Брайтонских бегах, а ты пытаешься меня отвлечь. Клянусь, кроме тебя я не знаю никого больше, чья мысль растекалась бы в стольких направлениях одновременно. Говоришь, ты не высыпаешься? Это отнюдь не способствует концентрации.

– Мне нет нужды тебя отвлекать, поскольку ты и сам превосходно справляешься с этой задачей. Айвор, то есть мистер Тристрам, заявил, что я устрою спектакль, если буду участвовать в бегах. Он, вероятно, думает, что мой Роджер в полумаске, стоящий на запятках, вызовет сенсацию. – Лайла прикусила губу, надеясь, что Кеннет не услышал последней фразы, пропустил ее мимо ушей. Она украдкой бросила на него взгляд. Кажется, не заметил.

– Как я неоднократно заявлял, – сказал Кеннет, – себя надо не прятать, а гордо выставлять напоказ. Если у тебя грандиозное состояние или титул, неважно, как ты выглядишь и чем занимаешься. Но если нет ни того ни другого, и даже происхождения нормального нет, тогда единственный выход – нарушать приличия. И позволь мне заметить, в этом ты тоже хороша. Действуешь смело, как будто тебе и вправду наплевать, что подумают люди. Иногда я тебе завидую. Мне кажется, я вообще ни о чем другом не думаю, кроме как что обо мне подумают люди. Особенно посреди ночи: просыпаюсь, и мне кажется, что я тону в собственной постели. Должно быть, приятно плевать на других, как ты.