Непристойные уроки любви - Мюррей Амита

Лайла знала, что жизнь у Кеннета непростая и суждения других людей наверняка причиняют ему страдания. Но Кеннет не имел привычки распахивать душу и обсуждать свою жизнь даже с самыми близкими друзьями. При всей его словоохотливости было в нем что-то чрезвычайно скрытное. Из упрямства она хотела возразить Кеннету, но он опередил ее, словно угадав ее мысли:

– Лайла, я, разумеется, рассуждаю в самых общих чертах, – сказал он с непринужденным видом, однако уверенно. – Так что давай не будем делать из мухи слона.

Лайла согласилась – она знала его. С ее губ сорвался вздох. Из-за чего она вздыхает, она сама не понимала. Что бы Кеннет ни думал сам о себе, прав ли он относительно ее раскованности? Действительно ли ей плевать на других? Действительно ли ей стало плевать с некоторых пор? А как же любовь? Ей плевать на то, что в ее жизни нет любви? Она снова вздохнула.

Коляска ехала быстро и ровно.

– А что там у тебя с Айвором? – спросил Кеннет с такой легкостью, что Лайла чуть не свалилась с сиденья.

Выпрямившись, она приняла возмущенный вид и чопорно сложила руки на коленях.

Кеннет, поглядывая на нее, ничего не говорил. Лайла сжала губы. Она не собиралась объяснять, почему мистер Тристрам вдруг стал Айвором.

– Мы встречались раз или два, – сердито сказала она. – Что с того?

– Да ничего, милая. Просто любопытно, вот и все.

– Что любопытно? Как такой, как он, захотел провести время со мной? – накинулась она на Кеннета.

– Лайла, милая, не надо откусывать мне голову только потому, что ты истекаешь соками по мужчине. Я всегда говорил, что однажды ты составишь чье-то счастье. Это только ты считаешь, что такого не будет. Ну и как, он получил?

– Что получил?

– Тебя.

– Смотри, как бы я тебя не треснула кулаком и не выкинула из коляски! – Лайла свирепо смотрела перед собой. – Я знаю, о чем думают мужчины, когда глядят на меня. И по правде говоря, мне плевать. – Глаза у нее горели.

Кеннет снова покосился на нее.

– Что? – раздраженно бросила она.

– Лайла, милая. Не шипи, не фыркай. Я не пытаюсь тебя дразнить. Но иногда полезно разбирать баррикады и пускать кого-то внутрь.

– Прости, пожалуйста, но у меня нет никаких баррикад. Кеннет больше не пытался развивать эту тему и до конца поездки беззаботно болтал о пустяках, не обращая внимания на то, что Лайла отвечает исключительно односложно.

Глава 22

– Питает ли мисс Марли особое пристрастие к какой-либо разновидности выпечки, сэр?

– Черт, да откуда я?.. – Айвор осекся и опустил стакан с бренди, который собирался пригубить. – Прошу прощения, мисс Мэнфилд. Что вы говорили?

Впрочем, он прекрасно знал, о чем говорила его экономка. Похоже, весь дом говорил об одном и том же.

Миссис Мэнфилд невозмутимо повторила вопрос о выпечке. Айвор честно признался, что не имеет ни малейшего представления, какую выпечку любит мисс Марли и любит ли она выпечку вообще. Он уже хотел добавить, что ему безразлично, какую выпечку она любит, но вдруг задумался: может, она любит сытные кексы с изюмом и цукатами? Или хрустящие миндальные бисквиты? Или что-то посочнее, вроде ромовой бабы?

О господи!

Айвор бросил на экономку рассерженный взгляд. Она убирала со стола приборы: Айвор попросил легкий ранний ужин, чтобы сразу после него ехать в Воксхолл. Что он вообще чувствует? «Волнение» было неподходящим словом. Предвкушение. Любопытство. Легкая заинтригованность. Да, скорее так. При мысли о том, что он увидится с Лайлой Марли в Воксхолле, он испытывал предвкушение чего-то приятного. Выпечка! Черт, да откуда ему знать, любит ли Лайла выпечку? Пока что у него не получалось и десяти минут провести в ее обществе, чтобы они не начинали шипеть друг на друга, точно кошки. Если он возьмет на себя смелость поинтересоваться, какую выпечку она предпочитает, это, без сомнения, выльется в масштабные боевые действия.

Миссис Мэнфилд вышла из столовой.

Айвор ничего не мог с собой поделать. Сидя в столовой со стаканом бренди, Айвор не мог отделаться от ощущения, что снова слышит отрывистые звуки, которые издавала Лайла, когда сидела на столе в его кабинете. Он вздрогнул от нахлынувшего воспоминания. Казалось, Лайла снова была здесь, рядом с ним. Сидит, зазывая, на обеденном столе с раздвинутыми ногами и запрокинутой головой. О, эти животные звуки наслаждения… Они навеки впитались в каждую клеточку его тела – и ему никогда не надоест слушать их. А как она смотрела на него, сидя на столе, – разнузданно и в то же время с такой тоской, что щемило сердце. Айвор судорожно вдохнул. Скорее бы кончился этот вечер – да, верно, он еще и не начинался, – чтобы он снова мог усадить ее на стол. Или, может быть, уложить на диван. Или, может быть, даже…

Но тут он нахмурился. Поездка в карете. Они весело болтали – без ссор, без их обычного непонимания и взаимного недоверия. А потом что-то случилось, и все ушло. Что же случилось? Пришлось напрячь память, потому что ощущение разлада запечатлелось в его сознании отчетливее самого разговора. Так о чем же они говорили? О проклятых Брайтонских бегах?

О его отце. Разумеется. Нет, еще до отца…

Айвор вцепился в край стола. Распухшая губа Джонатана Марли. Увидев эту губу, он с трудом удержался, чтобы не броситься на графа. Что он сделал, если Лайле пришлось ударить брата? Он хотел спросить ее. Однако вместо этого с губ сорвался неловкий и неуместный вопрос об отце. Даже не сформулированный как следует.

Какого черта он спросил о нем? Что он пытался узнать? Набивался ли отец к ней в любовники?

К дьяволу, да хотел ли он это знать?

А она ответила ровно так, как заслуживал подобный вопрос: сообщила, что может сама о себе позаботиться. И это разозлило его еще сильнее. Он злился на себя за то, что спросил, за то, что снова поставил себя и ее в эту отвратительную ситуацию, еще больше злился на отца – а может, все же на себя, а может, на Лайлу, потому что, пусть даже его гнев и был направлен главным образом на мужчин вроде Джонатана Марли и Бенджамина Тристрама, он, однако – однако, – не мог совсем не злиться на Лайлу за то, что она так… так соблазнительна. Какой мужчина, при ее внешности, при ее манере говорить, при ее независимости, при ее упрямой гордости, при ее стремлении скрывать любую слабость, при тоске, которая чувствовалась в ней, – какой мужчина, столкнувшись со всем этим, мог не возжелать ее?

Когда миссис Мэнфилд вернулась в столовую, он все еще сидел там, бессмысленно и при этом свирепо уставившись в пустоту. Экономка велела лакею убрать все с приставного столика. Джордж сделал, как было сказано, и вышел со стопкой серебряных тарелок.

Айвор вернулся к своим мыслям. А тут еще оказалось, черт возьми, что Лайла Марли нанимает на работу хромых, слепых и изуродованных шрамами. Она могла. Это было совершенно в ее духе. Нанимать людей, которых не наймет больше никто, стоять посреди улицы в Уайтчепеле, беседуя с беспризорниками и проститутками, участвовать в бегах, на которые ни один порядочный человек не пустил бы свою сестру или дочь, – да для порядочного человека стало бы шоком, если б сестра или дочь просто подумали об этом. Но такое было совершенно в духе Лайлы Марли.

– Как вы утверждаете, – сказал Айвор миссис Мэнфилд вне всякой связи с чем-либо, – как вы и Тиффани утверждаете, мне почти не свойственно…

Он не знал, что дальше. Сидел нахмурившись. Что он пытался сказать?

– Почти не свойственно что, сэр? – уточнила миссис Мэнфилд.

В этой женщине была какая-то материнская теплота. Ее седые кудри были, как всегда, аккуратно уложены, на черном платье – ни единой складочки. Ну почему слуги не могут просто делать свое дело, а не лезть к нему?

Айвор досадливо тряхнул головой.

– Почти не свойственно заводить отношения с женщинами.

Миссис Мэнфилд спрятала улыбку, что разозлило его еще больше.

– Большинство мужчин ждут свою единственную женщину, сэр. Вам не нужно их двадцать. Да и большинству мужчин столько не нужно.