Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Андре не знал, сколько времени дрейфовал по реке. Очнувшись, он почувствовал страшную жажду и с облегчением прополоскал рот водой. В боку беспрестанно кололо, сил почти не было. Он приподнял голову и обнаружил, что по воле случая лодка застряла в спускавшихся к воде ветвях огромного ясеня, растущего на склоне. Должно быть, прошло не более получаса, ведь в долине еще стояла ночь.

Андре спустил весла на воду и оттолкнулся от берега, чтобы вернуться в русло реки. Затем он снова начал грести, разбитый, с образами родных перед глазами. Он греб и греб, пока с первыми лучами солнца не добрался до реки Силь. Когда Андре наконец достиг Монтефурадо, он был на грани обморока. Он вылез из лодки и оторвал от пижамных штанов пару лоскутов, чтобы обвязать ступни. Лучше не попадаться никому на глаза, особенно старшим пастухам, в сентябре возившим на рынок фрукты. В таком виде он привлечет лишнее внимание; пастухи, без сомнения, ему помогут, но ведь они даже не представляют, что идет за ним по пятам. Любой человек, который осмелится прийти ему на выручку, окажется в смертельной опасности, столкнувшись с убийцами. «Они не побоялись связаться с Кастронавеа и не будут церемониться с кем бы то ни было еще», – подумал он и закашлялся; снова закололо в груди.

Андре направился к дороге, ведущей в деревню Альбаредос, чтобы как можно скорее достичь места назначения. Превозмогая боль от ожогов и тяжело дыша, он добрался до дороги и наступлением утра был уже у деревни Роблидо, откуда начал медленно подниматься до пальясо Пятой в Барранко-Рубьо. Андре охватил жар, прибивавший его к земле. Наконец, к полудню, после восьми часов чудовищного пути без еды и воды, он добрался до благословенной круглой хижины. Его встретили каменные стены толщиной в полкорпуса, единственное окно и крыша из ржаной соломы, твердая, как кусок скалы. Рядом стоял амбар, опиравшийся на шесть каменных столбов, и больше в заброшенном обиталище ничего не было. В уединенной, укромной хижине найдется все необходимое, чтобы не умереть с голоду и обработать раны. Каждые несколько дней сюда заходит Хулиан, друг Пятой, которому поручено ухаживать за скотом в ее отсутствие. Он наверняка знает верный способ передать ей сообщение, чтобы она знала, что Андре жив и ему нужен врач. Лишь бы пастух пришел поскорее.

Задыхаясь, он прислонился к двери, которая, как он и надеялся, была не заперта. Ни один человек в здравом уме не станет подниматься так высоко, чтобы ограбить пальясо Пятой: ничего ценного здесь не найти, зато можно расстаться с жизнью. Андре закрыл за собой дверь; его окружило спасительное тепло и запах коровьих шкур, овечьей шерсти и солений. Он подошел к центральному каменному столбу, на котором держалась вся крыша, и оперся о него, тяжело дыша. В полумраке он на ощупь нашел лежанку Пятой и обессиленно рухнул на нее. Едва он прикрыл глаза, как веки склеились, и он провалился в уютную тьму, поглотившую его в один миг. Он подумал, что так изнурен, что даже кошмары оставят его в покое. Последним, что предстало перед его мысленным взором до того, как он впал в забытье, было лицо дона Исидро, и он пожелал ему такой же смерти, какая настигла всех его родных.

Часть четвертая

Тогда, в свете последнего осеннего солнца,

она поцеловала его;

когда она ощутила прикосновение его губ,

в ней вскинулась вся ярость, досада, печаль,

дрогнуло все ее разбитое утратой сердце.

Глава 16

Идя на церемонию прощания в фамильной усыпальнице Кастронавеа, Ирия думала о том, что лишь благодаря счастливому – или несчастливому – случаю они с Пятой не лежат сейчас в гробах рядом с ее родными. Сейчас, находясь среди более чем полутора сотен людей, она старалась держать себя в руках. Баси и Матильда, напротив, цеплялись друг за дружку и безутешно рыдали под мрачными взглядами своих мужей. Чуть поодаль дон Исидро с супругой в строгих траурных одеяниях сохраняли скорбные выражения лиц. «Как бы там ни было, теперь совершенно неважно, чем он занимался в Наседейро, – подумала Ирия. – Одержимость отца местью уже не имеет значения: с его смертью это утратило всякий смысл». Ирия села в первом ряду часовни и стала ждать, когда отец Октавио, капеллан имения, начнет отпевание. Перед ним стояли пять гробов черешневого дерева, пять роковых ящиков, которые вот-вот будут погребены, унеся с собой ее жизнь.

У Ирии не осталось слез. От нескончаемого плача у нее пересохли глаза. Она выплакала их в одиночестве. Каждый раз, как она думала о своем горе, у нее будто сердце вырывали из груди. Она невыразимо страдала из-за гибели всех родных, но отсутствие Андре, безусловно, мучило ее больше всего. По ночам она стискивала подушку, обессилевшая, ничего не желавшая, совершенно опустошенная, потерявшая интерес к жизни, словно та утратила краски и всякий смысл. Призрачный внутренний голос нашептывал ей злые слова, низвергавшие ее в пропасть. Она сопротивлялась, но воля ее висела на тончайшем волоске. Единственной движущей силой для нее стала Пятая, вынуждавшая ее отвечать на насущные вопросы: где ты будешь теперь жить? что будешь делать с имением? ты похоронишь их в усыпальнице, полагаю? Пятая не могла взять всю ответственность на себя, но помощницей она была незаменимой. Благодаря ей Ирия начала принимать небольшие решения. «Выказывай печаль, но не выдавай слабости, – наставляла ее Пятая, наедине обращаясь к ней на „ты“. – Дай всем понять, что пожару не сломить Кастронавеа. Это твой долг перед мертвыми». Последняя фраза подействовала на Ирию сильнее всего, заставляя ее каждый день вставать с постели. Сейчас, перед собравшимися людьми, она была подавлена, но решительно настроена пережить эту трагедию, не потеряв лицо. Она проснулась на рассвете, обезумевшая, с бешено колотящимся сердцем, и на нее снова набросилась череда воспоминаний: как в Кастро-Кальделасе ей сообщили про пожар, начавшийся в одном из читальных залов, должно быть, из-за неудачно потушенной свечи, как она стремительно бросилась к дому, как рухнула на колени у пепелища.

Слава богу, дону Косме, донье Нэвес, Висенте, остальным слугам и, самое главное, Сельсе удалось спастись от пожара благодаря тому, что их крыло пострадало меньше всего. Полученные ими ожоги и ушибы были не опасны для жизни. Поскольку от дома остался лишь остов голых стен, Ирия решила переехать в имение Карбальейро, расположенное между Петином и Карбальялем. Этот дом был гораздо меньше, но жить в нем было можно. Группа людей под началом дона Косме осталась возле Ас-Айраса, чтобы найти уцелевшие в пожаре вещи. Пятая отправилась с Беробрео в свой пальясо в Барранко-Рубьо: по ее словам, чтобы убедиться, что все в порядке, и захватить новые вещи. Ирия прекрасно понимала, что та уехала из-за похорон. Пятая не выносила чужих слез и чужого горя. Они приводили ее в отвратительное настроение; она полагала, что подобное проявление скорби происходит из желания вызвать сочувствие у окружающих. Управляющая скрывала боль внутри, плакала исключительно в одиночестве и не нуждалась в том, чтобы кто-то разделял ее горе. Поэтому она никогда не выказывала своих страданий и ждала, что и от нее не будут требовать моральной поддержки. Вполне возможно, позволив Ирии себя обнять при виде почерневших камней обратившегося в пепел имения, она совершила один из самых сильных поступков в своей жизни, понимая, что происходит на душе у Ирии – такой же сдержанной и в горе, и перед лицом трудностей, как и она. С тех пор, как неделю назад Пятая узнала дату погребения, от нее не было ни слуху ни духу.

В то же время новости с места пожара приходили одна хуже другой. При расчистке завалов в одном из залов нашли два обугленных тела, сжимавших друг друга в объятиях, в которых опознали Амиля и Доситеу. Два дня спустя отыскали останки Кристины и Амаро в их собственной спальне. Несчастные потеряли сознание от удушья и не смогли выбраться. Единственным, кого не обнаружили за эти десять дней, был Андре. И Ирия, как дура, цеплялась за эту мысль, будто Андре мог вдруг, как по волшебству, вернуться. Она кляла себя за помешательство, за наивность, говорила себе, что вскоре найдут еще один обугленный труп. Наконец она решила похоронить пустой гроб. Когда найдут тело, гроб вскроют и поместят его туда, но нельзя и дальше отказывать родным в достойных похоронах.