Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Он потихоньку разлепил веки и почувствовал облегчение, будто сбежал из пасти чудовищного зверя. Поняв, что валяется на лежанке, оглядел хижину. Дверь и окно были открыты. Часть пальясо была выделена под хлев, там виднелись связки соломы для овец, козы и кобылы. В сторонке находился курятник. Андре попытался сесть, но в груди закололо с такой силой, что сразу стало ясно: до исцеления еще далеко. Он ощупал себя и обнаружил влажные повязки на ногах и груди. Воспаленный порез над бровью был зашит шелковой нитью. В этот момент на пороге появилась Пятая и так и осталась стоять четко очерченным силуэтом, рассматривая Андре. Следом в пальясо зашел могучий пес Беробрео, подбежавший к Андре и лизнувший его руку.

– Здравствуй, мой хороший. – Андре погладил пса по голове, и тот сел на задние лапы, а затем повалился на бок.

Управляющая ничего не сказала, лишь поприветствовала Андре кивком и направилась к курятнику, откуда извлекла несколько яиц.

– Спасибо… – пробормотал Андре.

Не изменяя своей молчаливости, Пятая мельком посмотрела на него и подошла к маленькой чугунной плите по ту сторону жилища. Она подбросила дров, чтобы разогреть располагавшиеся в верхней части конфорки. Андре помнил эту плиту: это был подарок деда, и им пришлось тащить ее сюда на воловьей телеге. Андре попытался встать, но Пятая предостерегающе зыркнула на него с огнем в глазах и покачала головой. Андре кивнул и снова растянулся на лежанке. Пятая поставила на огонь кастрюлю с водой и опустила туда два яйца. Затем развернулась и вышла из пальясо, жестом велев Беробрео оставаться подле Андре. Он проспал все утро. В этот раз ему ничего не снилось, или он не запомнил свой сон. В себя он пришел уже вечером; Пятая жевала солонину, сидя на табурете рядом с лежанкой.

– Прошло много времени с тех пор, как ты меня нашла?

Она кивнула. Беробрео жадно грыз кость у ее ног, разевая огромную пасть, но сохраняя вид мирной овечки.

– Дней пятнадцать, – невозмутимо ответила Пятая. – Тебе очень повезло, что я пришла, потому что Хулиан с моими козами и овцами не вернется до самой зимы. Он забрал их, когда я отправилась с Ирией на осмотр земель.

– Ясно… Должно быть, я думал… Правда, спасибо тебе. – Управляющая вновь молча приняла его благодарность. – Имение?..

– Имение разрушено, – перебила она, поднеся к губам кусочек солонины и проглатывая его. – Твоя тетка хочет его восстановить.

– А слуги? Им удалось спастись от пожара?

Она кивнула.

– Да. Всем. Они отправились в малое имение, в Карбальейро. – Она проглотила еще кусок. – У тебя поднялся сильный жар, я с трудом вырвала тебя из лап смерти. – Только Пятая умела говорить так, словно мир был полон колдовства и вечно сражавшихся духов. – Все думают, что ты мертв, но раз ты здесь, думаю, тебе есть что рассказать, – добавила она, поедая солонину и оставаясь холоднее ледяных горных пиков.

Андре глубоко вдохнул, прежде чем начать свой рассказ. Он немного откинулся и скрестил руки на груди.

– Мы с Амилем не спали: мы разговаривали в моей спальне, когда услышали, как кто-то закрыл дверь комнаты на ключ.

При этих словах лицо Пятой исказил оскал: оно сделалось стылым, как зимняя стужа.

– Амиль попытался спасти дедушку, но крыша рухнула, и…

Она взмахом руки велела ему продолжить повествование.

– …Мне удалось выбраться через погреб, но там… я столкнулся с одним из них.

На мгновение Пятая перестала жевать, будто пыталась переварить полученную информацию, затем снова махнула рукой, чтобы он продолжал. В хижине воцарилась давящая, гнетущая тишина, и Пятая посмотрела на Андре, сильнее нахмурив лоб. Беробрео поднял голову, почувствовав напряжение хозяйки.

– С человеком дона Исидро. Ублюдок незаконно добывает серебро, поэтому терриконы были переполнены, и поэтому случился обвал… Дедушка собирался рассказать вам с Ирией после свадьбы. Он хотел сообщить об этом властям. А эти сукины дети заперли нас и подожгли дом. – Управляющая глядела, как дикий зверь, готовый броситься на жертву; она задумчиво опустила руку на охотничий нож и принялась поглаживать рукоять, будто собиралась кого-то выпотрошить. – На руке того человека была татуировка скорпиона. Амиль рассказывал, что видел такую у головорезов дона Исидро. По счастью, мне удалось ударить нападавшего дверной цепью и скрыться. Они преследовали меня весь день, но я смог оторваться от них на лодке… – Глаза Андре заволокла пелена, и он не смог сдержать слез.

Вдруг Пятая подскочила к нему и влепила такую затрещину, что у него застучали зубы. Андре, не ожидавший такого, поднес руку к щеке.

– Не реви, чтоб тебя! – рыкнула она на него, подавшись вперед и сверкая черными глазами. – Эти сукины дети убили твоего деда, родителей, брата. Не смей плакать, пока они не упокоятся с миром!

Андре мог только кивнуть. Ему даже не хотелось представлять, что, в понимании Пятой, значило «упокоиться с миром». Быть может, она говорила о похоронах или о панихиде. Однако лишенное всякой жалости лицо Пятой подсказывало, что речь идет о кровавой мести.

– Пятая, ты не можешь…

Пятая вскочила и, ожесточенно жуя, вышла из пальясо, закончив разговор. На этот раз Беробрео последовал за ней. Андре вытянул шею, чтобы выглянуть за порог и выяснить, куда она направляется. Он увидел, как Пятая решительно заходит в амбар. Через какое-то время она снова возникла на пороге. С собой у нее были две сумки с картечинами, пороховница и короткий карабин. На бедре у Пятой висел шомпольный пистолет в кобуре и два мешочка свинцовых картечин. Она медленно приблизилась и извлекла из-под лежанки поясной кошель.

– Пятая, ты куда? – спросил Андре, страшась ответа.

Она промолчала, лишь посмотрела на него непоколебимой чернотой глаз, жаждущих отведать крови. Затем достала несколько шашек динамита, какие используют в шахтах, и направилась к выходу. На пороге повесила кошель на пояс и обернулась; Андре пожалел, что встретился с ней взглядом. Его сковал ужас.

– Доживи до моего возвращения, мальчик, – сказала Пятая.

– Но ты бросаешь меня здесь! Я едва могу пошевелиться!

Пятая подошла к нему и схватила за горло.

– Кончай ныть, не вынуждай меня избить тебя похуже, чем они, парень.

Андре поднял руки, давая понять, что сдается.

– Хорошо, хорошо, – согласился он, видя, на что способна Пятая.

– Эти сукины дети, должно быть, ищут тебя по всем горам. Ты один знаешь, что они сделали и почему. Я должна выследить их раньше. Что бы ни случилось, не уходи до моего возвращения.

– А если ты не вернешься?..

Она только безумно расхохоталась, исполненная сверхъестественной и темной силы, которая давно искала выхода.

– Обещай, что не уйдешь. – В ее глазах отражалась безжалостная решимость охотницы, собравшейся загнать жертву в угол. Он кивнул и мысленно взмолился, чтобы Пятая поскорее вернулась. – Вон там сыр и солонина, воду найдешь в сотне шагов в том направлении. Если снова бросит в жар, выпьешь отвар, он стоит рядом с постелью. Чтобы справить нужду, все горы в твоем распоряжении. – Она развернулась, перед выходом ухватила охотничий топорик за длинную рукоять и закинула себе на плечо. Беробрео радостно подскочил, будто их ждало веселое приключение.

– Я пошла расчленять людей.

Андре не смог ничего ответить. Он только кивнул, будто она сообщила ему, что собирается выпить чаю или горячего шоколада. Когда дверь закрылась, он не знал, чувствовать ему облегчение или помолиться за несчастных, кому не повезет встретиться с этой дьяволицей, спустившейся из глуши галисийских гор.

Глава 17

Матильда зашла в свой трехэтажный дом, расположенный на одной из излюбленных улиц мадридской аристократии – Сан-Херонимо, что недалеко от конгресса. Рядом жил граф Флоридабланка, в сороковом доме – маркиз Урбьерта, в тридцать пятом – маркиз Мирафлорес, чуть в стороне – герцог Мединасели. Такая жизнь – мечта Басилисы, но для Матильды это существование лишено всякого смысла. Ее дворец – пустая скорлупка. Она попрощалась с мужем, Хайме, поцелуем в щеку и поднялась в свою спальню. Три камеристки помогли ей разоблачиться и лечь в постель. Наконец оставшись одна среди простыней, она рассыпалась на части от боли, не ведавшей утешения. Она потеряла семью дважды. В первый раз – уехав из Галисии; во второй – в пожаре, уже навсегда. Хотя Хайме, ее супруг, заботился о ней, Матильде этого было мало. «А ведь он так старается, бедняга», – подумала она. После свадьбы он беспрестанно делал ей подарки, водил на приемы, помогал освоиться на новом месте. Она не могла назвать его плохим мужем, разве только по ночам, когда он приходил в ее покои и превращался в другого человека, одержимого животными желаниями. Он заставлял ее ублажать себя ртом, снова и снова просил изобразить удовольствие, когда она чувствовала одну лишь гадливость. По утрам она долго молилась, силясь очистить душу от грязи. Тогда появлялся другой муж, любезный, предупредительный, внимательный к мелочам: он вручал ей розы, приносил в спальню завтрак, приглашал прогуляться в парке Эль-Капричо с доном Франсиско, герцогом Осуной, ходил с ней на главные званые вечера столичной знати. Но все эти жесты лишь возводили стену неприятия, беспомощности, ярости, которые кипели в ее утробе и нарывали все более сильным отвращением. Она не желала его знаков внимания, подарков, присутствия. Как-то ночью, когда он брал ее, она посмотрела ему в глаза и поцеловала с чистейшим омерзением. Он сказал ей, как сильно любит ее; она без слов ответила, что презирает его. Каждый раз, когда супруг приходил с очередным подарком, она неизбежно вспоминала своего возлюбленного учителя, уроки музыки в Галисии, и чувствовала совершенное отторжение по отношению к этому уже немолодому и располневшему мужчине. Она едва не взорвалась в тот день, когда попросила у мужа купить рояль. «Я была бы так счастлива», – сказала она. Он помахал рукой, не отрываясь от чтения газеты: «Твои отец с дедом уже говорили со мной об этом. Твоя одержимость музыкой вредна, поэтому я велел убрать два рояля и клавесин перед твоим приездом. Я не хочу, чтобы тебе стало хуже, дорогая». Она ничего не ответила. Лишь развернулась и вышла из комнаты, ненавидя его. Добравшись до своих покоев, она стала раздирать себе грудь ногтями, чтобы заглушить распирающую ее боль.