Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Дон Федерико, адвокат дона Хайме, одернул сюртук, сочтя процедуру законченной, и протянул руку Ирии. Она крепко пожала ее.

– Рада встрече, дон Федерико. Передайте моей племяннице, что я скоро напишу ей.

– Разумеется, сеньора.

Ирия позвонила в колокольчик, и дон Косме появился в дверях, чтобы проводить гостя.

Лицо мужа Баси, дона Себастьяна Ордаса, отражало теплоту, которой полностью лишен его отец; он вежливо ждал своей очереди. Тем временем в глубине комнаты нервно расхаживал дон Марселино, неотрывно глядящий в сад. Дон Себастьян подошел к Ирии, держа свою копию завещания, и осторожно поцеловал ей руку.

– Сеньорита Ирия, рад был видеть вас снова, – искренне сказал он.

– Я тоже рада встрече, дон Себастьян. Передавайте привет родителям и скажите Баси, чтобы навестила меня… Прошу прощения, приходите оба, когда вам будет удобно. Можно даже без предупреждения.

– Благодарю, сеньорита Ирия. Я передам ваши слова. При иных обстоятельствах Баси приехала бы сама, но после похорон она заперлась в своих покоях и не выходит, как бы я ни упрашивал. Я волнуюсь за нее. Возможно, будет лучше, если вы навестите нас.

– У меня сейчас много дел, как вы понимаете, но я приеду хотя бы для того, чтобы прервать ее затворничество. Племянницы – все, что у меня осталось.

– Держитесь, – сказал дон Себастьян, коснувшись ее руки. – Вы невероятно сильны духом, и этой трагедии, как бы ужасна она ни была, вас не сломить.

Она кивнула, отпуская его; он откланялся, поцеловав ее руку. Дон Марселино, остававшийся в глубине зала, потирал ладони со все возрастающей нервозностью. Одергивая лацканы видавшего виды сюртука с претензией на респектабельность, он украдкой наблюдал за ними, как пугливый хорек, и ждал, пока дон Себастьян уйдет.

– Дон Марселино, – начала она, – я рада встре…

– Мы так не договаривались, слышите? Мы так не договаривались, – перебил он.

Ирия выждала какое-то время, прежде чем ответить.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Ваш брат, Амаро, оставлял мне половину своего состояния, половину… Не треть. Всю свою жизнь… И вот те раз.

Ирия помолчала еще немного. Она не имела ни малейшего представления, почему дон Марселино решил, что Амаро – и Кристина, с которой он даже не был знаком, – должны оставить ему половину своего личного состояния. В любом случае этому типу не следовало выступать с требованиями. Дон Марселино, обманутый в своих ожиданиях, обернулся, заламывая руки.

– Вы не представляете, сеньорита Ирия, на что я могу быть способен, чтобы получить свое.

Она выгнула бровь.

– Это угроза?

– Предупреждение, – ответил он. – Дело в моем характере. Я не терплю несправедливости; не сомневайтесь, я могу причинить много горя вашей семье. Поговорите с племянницами и отдайте то, что мне причитается.

Ирия смотрела на него, слегка поджав губы. Ее охватило сильное желание пинком вышвырнуть этого типа из дома. Она изобразила сговорчивость, хотя видела в этом человеке мерзкое насекомое, которое следует раздавить за проявленную дерзость. Комната, окутанная печалью и исполненная некоторой торжественности во время оглашения последней воли ее брата и невестки, вдруг помрачнела, и воздух сгустился. Ирия оставалась невозмутимой, изучая глазами безвкусно одетого человечка с порозовевшими щеками, маленьким ртом и остроконечной бородкой. Она молча смотрела на него, как когда-то смотрел отец, заставляя собеседника изнывать от внутреннего напряжения. Ирия видела перед собой человека жалкого, казалось, что вся его жизнь была чередой неудач, с которыми он ничего не мог поделать. Ее безмолвие явно встревожило дона Марселино; она медленно подошла к нему, слегка скривившись и сверкнув глазами.

– Послушайте, дон Марселино, я не знаю, кто вы такой и что вас связывало с Амаро, и мне все равно. Больше вы ничего не получите. Делайте, что сочтете нужным, но, прежде чем сыпать угрозами, имейте в виду: если вы причините вред моим оставшимся близким, – она позвонила в колокольчик, – больше не сможете называть себя мужчиной. И да, это угроза.

Дон Марселино дернулся и побледнел; слова Ирии придавили его тяжелым камнем. Очевидно, он никогда прежде не получал отповедь от женщины. У него волосы встали дыбом от страха и гнева; он попытался выпрямить сутулую спину, чтобы выстоять под натиском Ирии. Ей стало смешно от того, что такой мужичонка пришел требовать, чтобы она пошла против последней воли брата. Дон Марселино вскинул острый подбородок и попытался заговорить, но выдавил из себя только невнятный лепет. Дверь кабинета открылась: на пороге стоял старший лакей Висенте. Дон Марселино глотнул воздуха и покачал головой, будто силился стряхнуть с себя груз выслушанной тирады, и торжественно поднял палец.

– Вы еще обо мне услышите, сеньорита Кастронавеа.

– Сеньор собирается уходить, Висенте. Будьте так любезны, проводите его, – сказала Ирия. – Рада встрече, дон Марселино.

Ирия неотрывно следила, как удалялся этот человек, за которым тянулся шлейф раздражения. В нем не осталось ни следа той легкости и любезности, с которыми он пересекал порог; теперь он надулся, как шарик, как разочарованный ребенок, ждавший другого подарка на день рождения. «Не понравился ему подарочек», – подумала Ирия. Она развернулась и опустилась в кресло за столом. Интересно, как началась эта дружба «карточных дней». По неизвестной ей причине Амаро с Кристиной оставили этому типу такую же долю, как своим детям. Ирию беспокоило не то, что он заявился сюда с таким важным видом, и даже не то, что он потребовал половину состояния; ее волновало, почему он считал себя прямым наследником. Как бы там ни было, чутье подсказывало, что нельзя махнуть на произошедшее рукой. Марселино Видалю явно было чем угрожать, иначе он не стал бы этого делать. Как только вернется Пятая, и так уже сильно задержавшаяся, она велит ей послать доверенного человека проследить за доном Марселино и разузнать о нем побольше. А Ирия тем временем напишет дону Хенаро Гарсии, рано овдовевшему врачу из Монфорте-де-Лемоса и завсегдатаю «карточных дней», и спросит, что из себя представляет этот дон Марселино.

Ирия удобнее устроилась в кресле и задумалась, как поступил бы отец. Разумеется, он распрощался бы с таким человеком, предупредив его о последствиях, как это сделала она; что-то подсказывало ей, что отцу не раз приходилось сталкиваться с подобным. «Отец хранил столько тайн, о стольком молчал», – подумала она. Она попыталась подавить вновь всплывшие воспоминания о погибших. И все равно в горниле ее души горе мешалось с яростью; она была так безутешна в новой своей жизни, так зла на Господа за то, что разом отнял у нее родных. Иногда она вдруг обращалась к Андре, будто он все еще расхаживает по галереям дома, и тогда ее охватывало бесконечное безразличие ко всему на свете. На рассвете, лежа в кровати, на несколько мгновений она позволяла себе сдаться, не желая выпутываться из простыней, не желая слышать пробуждавшийся снаружи мир, не желая покидать убежище постели, где ее окружали образы Андре, отца, Амаро, Кристины. Потом появлялась Ирия неукротимая, обитавшая в глубине ее горных долин, и вынуждала ее выйти из спальни и нырнуть в повседневные дела: горе ее немного стихало, и помимо собственной воли она забывала о своих печалях. «Моя скорбь – все, что осталось от них», – говорила она себе, зная, что, хотя она и не хочет отпускать горе своих потерь, сила духа рано или поздно заставит ее это сделать.

Глава 18

Баси в полной апатии рухнула на кровать, изнуренная горем, лежащим на душе тяжким грузом. По своей природе она не была предрасположена к длительным страданиям. Поэтому перед лицом жизненных трагедий она предпочитала отворачиваться от них и до последнего не замечать собственной боли, пока не закончатся силы. Но все же смерть родителей и деда причинила ей слишком много горя, и временами ей не удавалось сдержать слез. Не только из-за гибели близких и ее обстоятельств, но и потому, что беда пришла, когда ее изгнали из семьи. Она говорила себе, что надо было сделать все иначе, наверное, быть к ним добрее. Но всякий раз она приходила к выводу, что это все фантазии и противостоять отцу с дедом по-доброму было бы невозможно. Последуй она их указаниям – и вышла бы замуж неудачно, утратила возможность поехать в Мадрид и войти в высшее общество.