Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

– Себастьян, – сказала Баси. – Успокойся, будь так добр.

– Но, любимая, неужели ты не понимаешь…

– Я прекрасно все понимаю, – проговорила она с совершенно переменившимся взглядом.

– Родной, послушай жену, – посоветовала Корделия.

– Не вмешивайтесь, матушка! – крикнул Себастьян. – Вы обо всем знали и… как всегда, стояли за спиной, дергали за ниточки моей жизни. Но сегодня это закончится!

– Себастьян, я же сказала тебе перестать, – приказала Баси, и он, взглянув на нее, кивнул кротко, как ягненок. – Прекрати, пожалуйста.

Тогда Баси с прищуром посмотрела на дона Исидро и донью Корделию. Тот продолжал яростно глядеть на сына, будто хотел содрать с него шкуру; а его жена притворно прижимала руку к груди, изображая невинность, будто не имела отношения к греху, в котором обвинил ее сын. Но она была виновна, она и ее муж. Баси невозмутимо изучала их; лицо ее еще хранило следы недавних слез.

– Послушайте: мы уедем в Мадрид, далеко от вас. Я полностью откажусь от приданого, но вы дадите мне равную сумму денег. Кроме того, вы удвоите пенсион сына. – Себастьян хотел было вмешаться, но она остановила его взмахом руки. – Вы можете принять мои условия, или мы вместе пойдем в тюрьму, но учтите, что я к шахтерскому делу не имею никакого отношения, сумею убедительно расплакаться перед судьей и докажу, что ни о чем не знала.

Исидро, отлично чуявший, когда есть шанс выиграть сражение, а когда лучше отступить и взять реванш в другой раз, смирил свой гнев и кивнул.

– Себастьян, вели слугам собрать наши вещи, – сказала Баси, и тот охотно послушался приказа. – Надеюсь, сеньор, что видеться нам больше не придется.

Они ушли, а Исидро остался стоять, силясь сдержать свою ярость, чтобы не схватить эту нахальную и смышленую девчонку и не влепить ей пощечину. «Не увидимся мы больше, ну конечно», – подумал он. Корделия подошла и взяла его за руку.

– Сделай что-нибудь, Исидро, – шепнула она. – Сделай что-нибудь, чтобы сын нас не покинул.

Но Исидро чуял, что уже поздно. Сын перешел из-под его власти под власть жены. Он покачал головой: он проиграл битву, но не войну. Для виду он согласился на просьбу снохи, но так просто не уступит. Время – лучший союзник опытного стратега.

– Боюсь, любимая, что пока ничего не поделать, – сказал он. – Дай мне подумать. Обещаю, что верну нам сына, чего бы это ни стоило.

* * *

После нескольких недель слежки она наконец их нашла. Вокруг костра сидело шестеро человек и четыре охотничьих собаки. Шестеро охотников, среди которых был и дон Орасио: у нее с самой первой встречи руки чесались свернуть шею этой сволочи. Должно быть, сукины дети все это время прочесывали горы в окрестностях Рубьяны, но вместо Барранко-Рубьо двигались в сторону Феррерии. Пятая взглянула на Беробрео, припавшего к земле, как и она, и подумала: «Не повезло ублюдкам». Головорезов такого толка Пятая потрошила ради удовольствия. «Сколько крови я уже пролила. Но никто не сможет сказать, что они этого не заслуживали». Крови у нее на руках было так много, что Пятая и сама дивилась, как до сих пор жива.

Она не знала, откуда у нее этот вкус к убийству. Быть может, он произрастал из детства, проведенного среди волков, или из потрясения от смерти родителей, когда она могла только беспомощно смотреть, не в силах им помочь, или в глубине ее души действительно жила ведьма, жаждавшая человеческой крови и человеческих душ.

Приемный отец научил ее следить за стадом, делать сыр и соленья, охотиться на зайцев, птиц и оленей, защищаться от хищников и прочих тварей, возделывать землю. Но с самого детства приемная мать тоже втайне делилась своим знанием: как проклинать и благословлять, как разглядеть в тумане будущее, как лечить и зашивать раны, как различать камни, сила которых успокаивает душу или оздоровляет тело, как находить травы для мазей и готовить зелья да отвары; она познакомила ее с могуществом тишины, научила различать голос каждого ручейка, ветра, листьев папоротника, морщинистой кожицы щавеля, плюща, пьющего жизнь из дуба. Мать показала ей другой путь, древний, языческий, далекий от причастия. «Видишь это деревце? – как-то раз спросила мать. – Это не просто деревце, это речная ива, и у нее есть имя. У каждого оно есть. А чтобы услышать его, нужно научиться говорить на его языке». Ложась спать, Пятая часто проговаривала про себя наставления матери.

Все кончилось в тот день, когда пришли французы и принесли с собой насилие и похоть. Едва тринадцати лет от роду, она напряженно ждала, пока солдат на двадцать лет ее старше закончит с ее матерью и примется за нее, когда вдруг появился Доситеу, верша правосудие и не жалея на мерзавцев пороха, и стал ей новым отцом. Летом 1809 года юный Доситеу шел по Галисии из Саламанки с внушительной группой людей, желавших присоединиться к недавно созданному «Отряду освободителей Старой Кастилии» под предводительством Хуана Мартина, прозванного Эмпесинадо. Благодаря этому походу Доситеу нашел Пятую и принял ее в семью. С тех пор она всюду следовала за ним по пятам, хотя он был против того, чтобы она путешествовала с разбойничьим отрядом. В те годы убийство вошло у нее в привычку: она прошла поля сражений с французами, участвовала в восстании Риего, боролась с французской интервенцией ста тысяч сукиных сынов Святого Людовика^[14], воевала с карлистами менее десяти лет спустя. У каждого партизана, у каждого солдата, у каждого встретившегося на пути мерзавца она чему-нибудь училась: как нападать, как готовиться к бою, как загонять альбасетскую наваху промеж ребер и прямо в сердце, как перерезать горло и вспарывать живот, чтобы жертва медленно истекала кровью. Она не была хорошим человеком, но себе она нравилась.

И вот теперь она выжидала момент, готовясь порезать на ленточки шестерых ублюдков у костра. Припомнив уроки Эмпесинадо, в совершенстве владевшего искусством засады, она расположилась с подветренной стороны, чтобы ее не учуяли собаки. Смерть Доситеу, Амаро и Кристины пробудила в ней старые воспоминания: она стоит, привязанная к столбу пальясо, отец корчится на полу от штыковых ран, а мать насилуют на столе. Она не смогла спасти своих близких ни тогда, ни теперь, и сейчас эти сволочи сдохнут в муках. И не только за то, что отняли у нее родных существ, а она не сумела им помочь и жаждала мести, но и потому, что она мало кого любила. Семья Доситеу – особенно Ирия – это все, чем она дорожила.

Они с Беробрео подползли к огромному камню в полтора человеческих роста высотой и в четыре шириной. Он вполне сойдет для ее плана. Пятая дождалась, пока сумерки окончательно сгустились и скрыли ее от чужих глаз. Всего один из шестерых, дон Орасио, оставался настороже, охраняя лагерь, пока остальные болтали попусту. Он, зараза, курил трубку под кустом, в тени столь глубокой, что даже волку непросто было бы разглядеть его. Пятая улыбнулась. Она спокойно выдохнула и начала подготовку. Достав карабин, она взвела курок. Затем она расстегнула кобуру с пистолетом и положила рядом топор. Тогда она безмятежно представила себе лица этих несчастных, когда их настигнет смерть. Она опять улыбнулась и, захваченная восторгом, едва не расхохоталась во весь голос. Беробрео лизнул ее в лицо: ему тоже не терпелось отведать крови. Пятая присела на корточки, вознесла краткую молитву забытым богам этих гор и выпустила на волю внутреннюю ведьму.

* * *

Орасио еще раз втянул в себя дым и медленно выдохнул его в ночную мглу. Жаль, что адвокатишке удалось сбежать от них. Если бы не это, они бы уже все уладили. Один лакей семьи Кастронавеа несколько месяцев подслушивал беседы господ, причем с большим энтузиазмом. В первую очередь за вознаграждение, достаточное, чтобы развязать язык любому, но, по словам дона Исидро, еще и из-за старой обиды на патриарха. «Старик ясно сказал сеньорито Андре, что не собирается рассказывать ни о чем ни Пятой, ни Ирии, пока те не вернутся из запланированной поездки, чтобы не омрачать праздника», – сообщил им лакей, открывая черный ход в имение. Поэтому дон Исидро решил пощадить четырех женщин: сеньор гордо считал себя человеком практичным и рассудительным и не любил проливать кровь без необходимости. Нужно было только дождаться отъезда обеих внучек, Ирии де Кастронавеа с ее чудаковатой управляющей, а затем – нарисованная карта дома, открытая дверь… План был довольно прост. Однако случилась неожиданность: юноше удалось сбежать, и завершение дела откладывалось на неопределенный срок. И все же Орасио по-прежнему доставляла некое удовольствие работа в поле, охота на человека. Его люди, бывшие солдаты, ощущали этот привкус во рту с самого начала погони. Как и он сам. Не чувствовал его только Матиас, которому Андре де Кастронавеа разбил голову; до сих пор было неясно, выживет ли он.