Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

– Адвокатишка мог сбежать в сторону Барранко-Рубьо, – сказал Нуньо, другой его человек, могучий, как бык. – Если так, больше ему от нас не скрыться.

– Надо признать, для книжного червя он неплохо ориентируется в горах, – добавил Кальдерон, устремив вдаль цепкий взгляд разведчика. – Двинемся туда завтра на рассвете.

Орасио только кивнул. Он посмотрел на Бласко, человека с жестким и непримечательным лицом, ослепшего на один глаз от картечины карлиста, и заметил в его взгляде злой огонек. Он сильнее всех хотел поймать юнца Кастронавеа и вспороть ему брюхо за то, что он сделал с его братом, Матиасом; в молчании Бласко слышалось что-то угрожающее. Как бы там ни было, нанести последний удар имеет право любой – таков негласный закон в их кругах.

– Когда мы найдем его, Орасио, помни: он мой, – сказал Бласко, беспрестанно поглаживая рукоять ножа.

Орасио кивнул.

– Если найдем его завтра, заплачу вам с лихвой.

При этих словах все посмотрели на него с жадными ухмылками. Орасио снова закурил, когда вдруг собаки подняли головы и заворчали. Орасио насторожился. Он подумал, что, возможно, какая-то змеюка или иная тварь неосмотрительно подобралась к костру. Вдруг что-то шевельнулось в густом кустарнике над каменной глыбой неподалеку. Собаки исступленно залаяли, будто предвещая грядущий конец света.

– Эй вы, сукины дети! – донеслось из кустов. – Я Пятая, дочь матери-земли и ее сила; я давняя спутница смерти – и сегодня я привела ее к вам!

И лишь тогда пламя осветило худую и жилистую фигуру Пятой: она стояла на булыжнике, надвинув на глаза монтеру, опустив ствол карабина на плечо и спрятав вторую руку за спиной. Взгляд у нее был такой обезумевший, что любого бы вогнал в дрожь и лишил всякого мужества. Все тут же вскочили на ноги; Орасио стал озираться, решив, что сумасшедшая пришла не одна.

– Нет здесь никого больше, тряпка! – заявила она, презрительно выплюнув последнее слово. – Довольно и одной меня; этого хватит, чтобы порешать вас, окаянных.

Орасио переглянулся со своими людьми, и они заулыбались: она, видать, спятила, раз вышла одна против четырех охотничьих собак и шестерых опытных солдат.

– И что ты прячешь за спиной, девка? – спросил Бласко.

– Вашу эпитафию! – И, крикнув это, она выбросила руку вперед и швырнула в них связку динамита с горящим фитилем, а сама тут же тенью шмыгнула за глыбу камня.

Никому из его людей не удалось отбежать на достаточное расстояние. Орасио едва успел отскочить в сторону, как его захватило волной; угли брызнули ему в лицо, пальцы левой руки оторвало от тела, гордость рассыпалась пылью пороха. Замерев в воздухе, он рухнул на камни, отлетел от них сломанной куклой с измочаленными ребрами. Когда его наконец перестало мотать, Орасио поднял голову, оглушенный, с гудящими барабанными перепонками, не различающий, где верх, где низ. На земле лежали, уже не дыша, разорванные в клочья собаки с широко распахнутыми пастями. Чуть поодаль он разглядел в свете луны и тлеющих углей костра стонущего Бласко, потерявшего руку. Рядом с ним шарил по земле в поисках карабина наполовину ослепший Кальдерон, оставляя за собой след крови, хлещущей из его туловища; Нуньо бессмысленно шевелил руками, походя на живого мертвеца. Вдруг из зарослей донеслись душераздирающие вопли двух оставшихся людей Орасио, но выстрелы из карабина и пистолета заставили их замолчать навеки.

Пока Орасио силился подняться на ноги и снова падал от чудовищного головокружения, появилась Пятая с топориком в руке, хохочущая и кричащая что-то по-галисийски, будто одержимая демонами. Как исчадие ада, бесноватая одним безупречным движением разрубила Бласко грудину. Тот едва успел приглушенно вскрикнуть, прежде чем потерять и голову, и смелость под треск своих дробящихся костей. Орасио пополз по-змеиному, пеленая окровавленную ладонь, на которой не осталось пальцев, и пытаясь нащупать пистолет в кобуре под мышкой. Где-то в стороне настал черед Нуньо: едва он схватился за ружье, как Пятая наступила ему на руку.

Звук выстрела растворился в ночи.

– Куда это ты собрался, храбрец? – поинтересовалась она, ударив Нуньо по лицу обухом топора. – Вы пожалеете о том дне, когда сожгли все, что мне дорого, проклятые выродки!

Она расхохоталась. Нуньо вскрикнул и обмяк бесформенным мешком мяса и костей, когда Пятая расколола ему топором череп, как спелую дыню. От последнего всхлипа товарища по оружию у Орасио кровь застыла в жилах. Осатаневшая Пятая еще несколько раз опустила на тело Нуньо лезвие топора и огляделась в поисках Орасио: в глазах ее бесновалась смерть. «Беги, Орасио, или закончишь, как остальные», – подумал он, расчехляя и заряжая пистолет. Ему удалось подняться как раз в тот момент, когда Пятая, рассекая мышцы и кости, безжалостно вонзила окровавленное лезвие в последнего из его людей, Кальдерона. Орасио взвел курок и выстрелил в нее – не целясь, почти вслепую, ведь ему едва удавалось держаться на ногах.

– Иди ко мне, Орасио! – воскликнула она, безумно хохоча во весь голос. – Иди и познакомься с Пятой, дщерью духов, пожирающих таких, как ты!

Он отступил, на ходу перезаряжая пистолет. Она двинулась к нему, держа топор наготове. На ощупь, как любой стоящий солдат, он засыпал порох, загнал пулю шомполом. Прицелился. Она даже не изменилась в лице. Только продолжала идти к нему, будто совсем не боялась поймать пулю.

– Сука, – сказал он вслух, а про себя подумал, что сейчас вышибет ей мозги.

В эту секунду Орасио заметил, как слева рвануло к нему нечто огромное. Он едва успел повернуть голову, как черный пес зажал в пасти его покалеченную ладонь и половину предплечья. Орасио вскрикнул, падая. Он прицелился в голову зверя, но ботинок сумасшедшей стервы придавил его руку к земле, и выстрел ушел в молоко.

– Мой пес решил полакомиться твоей рукой. Дай-ка я ему помогу, солдатик, – сказала Пятая и обрушила лезвие топора на его руку, отрубая ее.

Орасио взвыл, чуть не теряя сознание от боли. Он почувствовал, как бестия пинает его под ребра, и едва смог вдохнуть. «Конец тебе», – подумал он, не в силах даже пошевелиться. Он открыл глаза; зрение окутал такой густой туман, будто он смотрел сквозь завесу пара. Где-то у его горла угадывался черный пес, терзавший его отрубленную руку. Вдруг острое жжение в обрубке руки заставило его взвыть из последних сил. Обернувшись, он понял, что та дымится. «Она прижгла мне рану, чтобы я не истек кровью», – измученно подумал Орасио.

– Бездушная ты… сука.

Она рассмеялась – его беспомощность веселила ее – и легонько пнула его по горлу и лицу.

– Ай, Орасио, Орасио, как же тебе смириться с тем, что простая женщина низвергла вас с дружками в преисподнюю, а? Тебе, отправлявшему на тот свет мужчин вдвое больше меня? – поинтересовалась она и села ему на грудь.

Орасио подумал, что задохнется. Затем демоница достала нож и принялась вырезать что-то у него на лице. Орасио больше стонал, нежели кричал. Вдруг он вспомнил про маленькую наваху для нарезки фруктов, которую хранил в кармане жилета. Он скользнул туда рукой, терпя лезвие на лице и пугающий взгляд безумной живодерки, и достал двадцатисантиметровый клинок. «Это твой последний шанс, пока она не покончила с тобой, – сказал он себе. – Не промахнись». Он ударил изо всех сил, метя ей в горло. Заметившая движение краем глаза Пятая отдернулась, и лезвие вонзилось ей под ключицу. Пятая свалилась с него, застонав от боли так, как это делают привычные к ней люди. Она оставила наваху торчать из-под кости, не обращая на нее внимания, а пес снова показал клыки. Орасио поднялся на ноги, и о себе дали знать ребра: далеко ему не уйти. Он начал медленно отступать, скрываясь во тьме, как вернувшийся к жизни мертвец. Оглянувшись, он увидел, как бестия с безумным хохотом вырывает нож из груди, и тут земля ушла у него из-под ног. Он полетел в небольшую пещеру, двухметровую расщелину в скале. Ухватившись за близлежащие кусты, он смог немного замедлить свое падение. Орасио катился вниз, обессиленный, с окровавленным лицом и утекающей по капле жизнью. Его впечатало в пол пещеры, и он сильно ударился головой; застилавший зрение туман пошел черными точками, потом в глазах окончательно потемнело. Он решил, что справедливо будет умереть так после целой жизни войны и крови, в которой не было места жалости, да и удача не обходила его стороной. Теперь, спускаясь во тьму, где не оставалось боли, он жалел лишь о том, что любовь всей его жизни, погибшую от детского паралича кузину, отняли у него так рано.