Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Искренне обнимаю.

P. S. Если вам что-нибудь будет нужно, не стесняйтесь обращаться. Вам известно, где нас найти в случае необходимости».

Ирия подняла взгляд на дона Фелипе, и он слегка улыбнулся ей. Она скрыла тревогу, вызванную содержанием письма. Дон Марселино не состоял в клубе. Это соответствовало поношенному костюму с претензией на респектабельность. Но самым загадочным в этой истории были его ночные пятничные встречи с ее братом, когда они уезжали в направлении Ас-Айраса; Ирия знала наверняка, что Амаро не появлялся в имении до воскресного вечера. В эти три дня происходило что-то, что ее брат скрывал всю свою жизнь, что-то, вероятно, имеющее отношение к угрозам Марселино Видаля. Несомненно, в своем послании этот тип попытается чем-то ее шантажировать. Ирия открыла его письмо, не ожидая ничего хорошего: «Я убежден, что вы не пожелаете прочесть в газетах ничего неприглядного о вашем брате. Отдайте то, что мне причитается; я более не намерен ждать. Дон Марселино». Очевидно, у него были доказательства какой-то выходки Амаро, какого-то скандала. Как бы там ни было, вскоре она узнает больше и примет меры. Ирия не стала даже обсуждать произошедшее с племянницами, решив разобраться во всем самостоятельно. Она ждала только возвращения Пятой, чтобы тут же заняться подробным расследованием.

Ирия спрятала письма и жестом пригласила дона Фелипе проследовать за ней в небольшую залу. Она открыла дверь, и дон Фелипе со своей обычной галантностью подождал, пока она сядет, прежде чем устроиться самому.

– Хорошие новости?

– Обескураживающие, – ответила Ирия.

– Надеюсь, что, о чем бы ни шла речь, все закончится благополучно.

Дон Фелипе слегка улыбнулся. Он был несколько бледен после ее отповеди в пролетке. Ирию это не слишком волновало. Если она что и усвоила за все эти годы, так это то, что женщине не дано прожить жизнь для себя. Не в мире, вращавшемся вокруг гаванских сигар, бокалов бренди, раздутого самомнения и заумных бесед. Ее случай был редкостью, и не потому, что она была умнее или непокорнее прочих; она заплатила свою цену, отказавшись от замужества, от связи с каким-либо мужчиной, которого выбирала бы не она сама. Ирия отдала свое сердце одному лишь Андре, потому что могла читать его как открытую книгу, но теперь его не стало. Так что она тоже улыбнулась дону Фелипе, этому случайному кавалеру, предложившему ей поплакать у него на плече, хотя и подумала, как и множество раз до этого, что благодарна за оказанное участие, но плечо ей подставлять не нужно, а поплакать она может и в одиночестве.

* * *

Уже несколько недель в окружении запахов коз, овец и солений он отчаянно ждал возвращения Пятой. Но в глубине души все его мысли занимала Ирия. После пожара она осталась совсем одна и к тому же наверняка исстрадалась, считая, что потеряла и его тоже. Разумеется, тела Андре не нашли, но от него не было ни весточки: его, весьма вероятно, уже похоронили, утратив надежду. Представляя себе осунувшуюся Ирию, он ворочался на соломенном тюфяке, ставшем его темницей, сковавшем его неразрывными цепями, произраставшими из необходимости восстановиться. «Как же мы смертны», – подумал он. В груди все еще кололо на вдохе – конечно, уже не так сильно, но по-прежнему резко и остро. Легкие и ребра еще побаливали. Но тяжелее всего было вставать на ноги. Обожженные ступни заживали так медленно… Поднимаясь, чтобы справить нужду, он страшно мучился и предпочитал ползти на коленях. Один раз он оцарапал подошву о твердую землю, и волдыри отозвались неописуемой болью. Однако в жар его больше не бросало, а запасы солений в доме Пятой не кончались. Конечно, питаться одной солониной, хамоном, сыром да пресным хлебом с небольшим количеством оливок надоедало все сильнее. Но каждый прожитый день был для него маленькой победой, приближавшей его к выздоровлению, был днем, когда люди дона Исидро не смогли его найти.

Как правило, после полудня он поднимался с лежанки и подбрасывал дров в кухонную печку. Поддерживать огонь было для него одной из важнейших задач: хотя на дворе стоял октябрь, в горах уже ощущалось дыхание зимы. Мыться тоже было довольно сложно: у Пятой была одна только деревянная бочка, и, чтобы наполнить ее, Андре приходилось несколько раз тащиться до реки на коленях. Поэтому при возможности он предпочитал купаться прямо у берега, хотя вода уже была холодной. По вечерам он садился на невысокую скамью и ужинал копченым сыром тетильей, а потом сползал на свой тюфяк, положив рядом нож и шомпольный пистолет наполеоновской эпохи, который нашел в сундуке у Пятой. Андре держал его под рукой, хотя и сомневался, что успеет воспользоваться им, если его настигнут головорезы дона Исидро.

Так проходили дни и ночи, полные воспоминаний, слез и острой боли в груди, от которой не было спасения. Потерянный взгляд деда, последний разговор с Амилем, такие привычные жесты отца, последние слова матери, уходившей к себе. Теперь Андре казалось, что ссора с дедом из-за брата и несчастный случай с побежавшим стадом в детстве случились с кем-то другим. Заточение обернулось пыткой, а желание быть рядом с Ирией все возрастало: не только потому, что ей могла понадобиться помощь, но и чтобы дать ей знать, что он жив. «Лучше бы Пятая не отправлялась искать мести», – подумал он.

Шли дни; лил дождь, бушевал ветер, светило солнце. Андре заметил, что борода его уже разрослась густым лесом, и отправился искать в сундуке Пятой теплые вещи. Над горами тенью навис ноябрь. Андре нашел фаху, штаны, сюртук, полушубок и шерстяные чулки, которые с трудом натянул на себя, превозмогая боль. Иногда по ночам он слышал, как вокруг хижины бродят волки, и полз к двери, чтобы подпереть ее скамьей. Остальные ночи тянулись однообразно, и до рассвета ничего не происходило. Как-то раз из единственного окна пальясо он заметил олениху с оленятами. Андре продолжал подбрасывать дрова в огонь и смирился с тем, что придется еще пожить на сыре и чорисо. Волдыри медленно, но верно сходили с его ступней. Он старался избегать лишней ходьбы, и его усилия принесли свои плоды: ребра уже почти прошли. Колющая боль при дыхании стала едва заметной.

Так он лежал и сейчас, распростертый на треклятом тюфяке, в плену тревоги и собственной слабости, грызя кусочек сыра и запивая его водой, которую набрал в кувшин из реки. Поход за водой на коленях занял у него полчаса. Андре опять убивал время в ожидании возвращения Пятой: с ее помощью он сможет добраться верхом на лошади до Карбальейро. Она так и не появилась. К ночи Андре быстро заснул, потом наполовину проснулся, услышав далекий волчий вой. Он машинально пошарил рукой по полу в поисках пистолета, но не нашел его. В этот миг он проснулся окончательно и попытался обнаружить пропажу. Ножа на месте тоже не оказалось. Встревоженный Андре подскочил и лишь тогда почувствовал чужое присутствие в глубине пальясо.

– Кто здесь? – спросил он дрогнувшим голосом.

Никто не ответил. Вдруг в темноте вспыхнул маленький огонек трубки, высветивший силуэт. Андре испуганно отпрянул, будто мог сбежать через стену хижины. Из тени выплыло лицо Пятой. Она напоминала одну из «Мрачных картин» Гойи: веснушки засохшей крови, жесткий излом губ, способный внушить ужас даже самому отпетому храбрецу.

– Не бойся, это я.

Андре не представлял, что ей ответить: поблагодарить ее или устыдить за то, что бросила его одного почти на три недели?

– Не знал, что ты куришь трубку, – наконец сказал он.

– Это трофей.

Андре догадался, что прежний владелец трубки плохо кончил.

– Ты, наверное, хочешь ночевать в своей…

Пятая поднялась на ноги, приблизилась к Андре, по-матерински безмятежно положила руку ему на грудь, чтобы он не вставал с постели. Затем она посмотрела на него своим стальным взглядом, и Андре понял: несмотря на всю свою суровость и отстраненное молчание, единственное, чего желает Пятая, – это защитить его. Он да Ирия – вот и вся семья, что у нее осталась.