Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

– Лежи. Завтра при свете дня я осмотрю твои раны, и, если будешь в состоянии, поедем в Карбальейро.

– Я так понимаю, это безопасно.

Пятая ничего не ответила, только пыхнула трубкой, подошла к скамье у двери и оперлась о нее. Андре еле заметно кивнул и откинулся, но вдруг заметил стежки у ее ключицы. Новый боевой шрам. Андре спросил себя, сколько их на ее твердом, как гранит, теле – отметин, оставленных судьбой, полной борьбы не на жизнь, а на смерть?

– Ты ранена.

Она покачала головой и поджала губы, давая понять, что рана не стоит его внимания. Андре закутался в одеяло, и они продолжили молча смотреть друг на друга, будто время в хижине остановилось и ночь замерла. Она глядела с безграничной силой в глазах, брызгами засохшей крови на руках и довольной усмешкой на устах. Он с восторженным изумлением взирал на воплощенную дикую мощь природы.

Андре показалось, что Пятая словно насытилась, поглотила все, что попалось ей на глаза, после длительного голодания. «Это долго не продлится, – подумал он. – Таким людям всегда мало». Он выдохнул и сказал себе, что завтра наконец покинет свою темницу.

Рассудок поплыл, и, несмотря на скопившуюся в душе боль, Андре почувствовал себя лучше. Его окутало счастье при одной только мысли, что скоро он будет с Ирией. Он знал, что встреча не исцелит его горя, но в возвращении и воссоединении с Ирией ему виделась возможность обрести утешение, хоть немного смягчить боль от утраты. «Нас, людей, вечно терзают какие-то страсти, не подвержен страстям лишь тот, кто уже мертв», – подумал он. Андре закрыл глаза и провалился в жестокий предрассветный сон. Напоследок он снова ощутил присутствие Пятой, услышал, как она выдохнула табачный дым, и невольно почувствовал себя в безопасности, как малое дитя, уснувшее на руках у матери.

Глава 20

Корделия допила шоколад и бросила взгляд на Исидро, заискивающего перед приехавшими из Бельгии партнерами. Она, как обычно в подобных случаях, прохаживалась по залу, одаривая всех улыбкой – однако более скупой и натянутой, чем всегда. Корделию сложно было вывести из душевного равновесия, ведь чужие переживания мало ее заботили. Но отъезд Себастьяна стал исключением из правила. Они с Исидро недооценили собственного сына. Едва он перешел из рук родителей в объятия темпераментной жены, как решил взбунтоваться против них. Но приходилось признать: несмотря на печаль и гнев – невыносимо думать, что она утратила всякое влияние на сына и что он к тому же в Мадриде, – Корделия все же была счастлива, что Себастьян сумел проявить храбрость.

Однако сейчас за ее ярким образом – приталенное красное платье из тафты и венчавшая прическу бриллиантовая диадема – скрывалась боль. Корделия остро ощущала разлуку с сыном, как только может мать, от которой отдалилось дитя. Исидро все воспринимал иначе: уязвленная мужская гордость позволяла ему легче перенести потерю. Но Корделия хотела только, чтобы ее мальчик вернулся. «Сделай так, чтобы он вернулся, Исидро, это самая важная битва в нашей жизни», – почти потребовала она. Исидро пыхнул гаванской сигарой и погрузился в чтение газеты, повествовавшей об очередных волнениях вокруг правительства ее величества. Чуть погодя он ответил, будто все это время обдумывал ее слова: «Оставь это мне. Я уже занимаюсь этим вопросом».

Корделия последовала совету мужа, как и всегда, когда речь заходила о делах, грозящих бурными подводными течениями. Она отбросила беспокойство, убеждая себя, что Исидро все исправит, но в этот раз, в отличие от прочих, она то и дело ощущала, как на душе скребут кошки.

– Вы необычайно прекрасны сегодня, донья Корделия, – сделал ей комплимент Йоханн Миттендорфер, выходец из аристократического прусского рода.

Она сверкнула своей самой ослепительной улыбкой, способной обезоружить любого мужчину, и позволила поцеловать себе руку.

– Благодарю, дорогой. Вы прирожденный льстец. Я, право, не столь блистательна.

Он мелодично рассмеялся и подал ей руку, чтобы прогуляться по залу. Только она взяла его под локоть, как на их пути вырос ее дворецкий, Карлос Бенавидес; поприветствовав их, он шепнул ей на ухо:

– Сеньора, серьезный вопрос требует вашего внимания.

Нахмурившись, Корделия вежливо попрощалась со своим спутником и вышла из зала в сопровождении слуги. Она мельком встретилась взглядом с мужем, давая ему понять: что бы там ни случилось, она разберется со всем сама. Встреча с бельгийцами была чрезвычайно важна для Исидро, и лучше сейчас его не беспокоить. Поэтому Корделия заранее предупредила слуг, чтобы при любых трудностях они обращались к ней.

Как только они покинули зал, дворецкий прочистил горло и жестом указал Корделии, чтобы она проследовала в комнаты слуг.

– Дело в сеньоре Сальватерре, он тяжело ранен.

Она приподняла бровь.

– Что произошло?

– Не… не могу сказать. Мы нашли дона Орасио в каретнике на заднем дворе, он просил помощи. Я послал за врачом.

– Вы все правильно сделали.

– Он все время твердит, что ему срочно необходимо поговорить с доном Исидро.

Они спустились с господского этажа на нижний и направились в одну из спален. У порога толпились перешептывающиеся слуги; дворецкий велел им вернуться к работе и не совать нос не в свое дело. Корделия зашла в комнату и застыла при виде дона Орасио: жемчужно-белое, покрытое испариной лицо, впалая грудь, весь в крови, одной руки нет. Корделия достала из перчатки платок и прижала его к губам. Рядом с доном Орасио суетился, осматривая его, привратник, который на войне был помощником врача.

– А ну хватит, все вон! – рявкнул дон Орасио, увидев ее. – Мне нужно поговорить с хозяйкой наедине, пока я еще в сознании!..

Корделия оглянулась на дворецкого и кивнула. Дождавшись, когда все покинут комнату, она присела рядом с доном Орасио.

– Боже милостивый, – пробормотала она и протянула руку в белой перчатке, чтобы бережно погладить его по волосам. – Что же с вами случилось?

– Передайте дону Исидро, что Андре де Кастронавеа жив и здоров. Мы в опасности.

– Ш-ш-ш, отдыхайте, скоро приедет врач. Сейчас главное…

– Послушайте, донья Корделия, – нетерпеливо перебил он, подавшись всем телом к ней и почти дотянувшись до ее лица, – у нас мало времени. Быть может, нас сдадут властям, а может, эта стерва явится сюда лично и отправит нас всех в преисподнюю, а я… не в силах защитить вас.

– Все хорошо, все хорошо, – умиротворяюще шепнула она голосом мягким, как бархат.

– Скажите сеньору разыскать дона Феликса де Монтекастро, он был моим полковником в Гусарском полку принцессы, он даст людей для охраны дома.

– Хорошо, вы все мне рассказали. А теперь ложитесь и отдыхайте, это приказ.

Несколько успокоившись, дон Орасио повиновался, глаза его медленно закатились, а дыхание замедлилось. В дверь дважды постучали, и доктор Каньисарес вежливо попросил разрешения войти. Она отошла от постели и бросила на дона Орасио последний взгляд. Тот – мертвенно бледный, с расширенными зрачками – казался смертельно напуганным, словно стоял у врат ада.

– Передайте супругу: я сожалею, что подвел вас, – сказал он, пока врач готовил пузырек с морфием, чтобы облегчить страдания раненого.

Она утешающе улыбнулась ему, а отвернувшись, заметила, что на белой перчатке осталось алое пятнышко. Кровь так плотно пристала к ткани и пропитала собой волокна, что ее не вывести уже никогда. Корделию охватила неодолимая тревога, будто эта красная капелька уже проникла под кожу, и она содрала перчатку, чтобы убедиться в чистоте своих рук. Вот оно, безмятежное алое пятнышко. Корделия выскочила из комнаты и беспокойно всучила перчатки дворецкому.

– Уберите их, – велела она. – И удостоверьтесь, что у дона Орасио есть все необходимое.

– Да, сеньора.

Она вернулась на верхний этаж, не в силах выбросить из головы нелепую гранатовую капельку, ранившую ее в самое сердце, шептавшую, что Корделия – тоже часть зловещей игры, именуемой войной. Она решительно прошла в будуар возле зала и тщательно помыла руки с мылом. Вытерев их, она намылила ладони еще несколько раз, и с каждым омовением в голове все громче звенела навязчивая мысль: эта кровь уже у нее под кожей. Гранатовая капелька уже так глубоко впиталась в поры, во всю ее жизнь, что осела на ее душе. И как бы Корделия ни терла кожу, ее не покидало ощущение, что сделанного не воротишь: это все равно что отречься от прошлого с Исидро. Она снова вытерла руки, но на коже по-прежнему светилось карминное пятнышко, которого – она это понимала – уже не могло там быть. «Прошлое можно лишь замаскировать», – подумала Корделия. Она вышла из будуара и на мгновение задержалась у дверей зала. Сделав глубокий вдох, она еще раз потерла тыльную сторону ладони, натянула свою лучшую улыбку и шагнула внутрь: с величавой осанкой, без перчаток, пряча под маской саму себя и кровь, запятнавшую ее душу.