Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Сейчас, уединившись в своей спальне (только этот уголок дома хоть немного принадлежал ей), она вцепилась в подушку; душу терзали воспоминания о родителях, братьях, деде, и она свернулась калачиком на кровати: милостью Божией сегодня она была ее единственной обитательницей. Вдруг в дверь постучали, и у нее перехватило дыхание. Она хотела было не откликаться на зов Хайме, чтобы он ушел, но ею завладела чудовищная ярость. Желание мужа навязать ей телесную близость именно этой ночью, когда они только вернулись с похорон ее родных, прорвало плотину.

– Я могу зайти? – привычно спросил он.

Матильда села на постели и посмотрела на мужа, стоящего в двери, со всем презрением, накопившимся за последние месяцы.

– Чего ты хотел?

– Я подумал, что смогу тебя утешить, если проведу с тобой ночь.

Она схватила с прикроватного столика вазочку и швырнула ее о стену.

– Да ты в своем уме, Хайме?! – воскликнула она, утирая слезы с покрасневших глаз. – Ты считаешь уместным приходить ко мне сегодня ночью?

– Я… Матильда, нет…

– Замолчи! Ты мне противен! – Она вскочила с кровати и набросилась на него, как фурия. – Я тебя ненавижу! Ты слышишь? – Хайме изменился в лице и изумленно попятился, сраженный жестокой правдой, которой доселе не осознавал. – Ты привез меня в Мадрид, разлучил с семьей, лишил музыки, а теперь, когда я только похоронила родных, хочешь лечь в мою постель… Так ты решил утешить меня?

– Матильда, дорогая, ты не в себе, тебе нужно успокоиться, я лишь хотел…

– Что? – страшным голосом спросила она. – Что ты хотел? Чтобы я раздвинула ноги? Чтобы вылизывала тебя? Чтобы стонала, хотя меня от тебя тошнит? Меня тошнит от тебя, ты понимаешь это или нет? Ты мне противен, я не люблю тебя и никогда не полюблю, Хайме! Ты для меня кусок мяса, который я обязана пускать в свою спальню! Уйди!

Хайме смотрел на нее повлажневшими, покрасневшими глазами и молчал, силясь стойко вынести все, что вырвалось из нее в эту минуту.

– Я хочу, чтобы ты ушел!

Совершенно поникший, Хайме развернулся и вышел. Он закрыл дверь, а она рухнула на кровать и забилась под простыни, будто так могла спрятаться от боли и ярости. Она на какое-то время задержала дыхание и снова стала захлебываться в бесконечном беззвучном плаче, иссушившем ей глаза, но не приносящем облегчения. Заливаясь слезами в своем заточении, разрываясь от утраты прежней детской наивности, погружаясь в воспоминания о времени, когда мир был понятнее, был лучше, потому что минувшее всегда видится таковым, она показалась себе маленькой и слабой. Больше не было ни той невинности, ни блеска в глазах при мысли о любви дона Рамиро, ни наивной веры в чужие добрые намерения. Она смирилась со своей печалью и закрыла глаза в надежде, что ей удастся заснуть.

Матильда проснулась довольно поздно. Хотелось есть и пить. Она не знала, когда ее сморил сон, но ей стало легче оттого, что удалось поспать. Она потянулась, слезла с кровати, завязала пояс голубого шелкового халата. Затем покинула свои покои на втором этаже и направилась к яшмовой галерее с гранатовыми бархатными шторами и красным ковром в тон им. Она шла, как ходят по чужому дому; спустилась по раздвоенной лестнице в парадную. Там, во взметающихся на более чем двенадцать локтей ввысь стенах, ее ждало привычное одиночество. Дворецкий, мужчина лет шестидесяти с густой бородой, пышными усами и ледяным – насколько позволяли приличия – выражением лица, любезно приветствовал ее.

– Добрый день, – откликнулась она. – Будьте так добры, попросите слуг накрыть мне стол в чайной.

– Разумеется, сеньора, – ответил он. – Я передам сеньору, что вы проснулись.

Она молча кивнула и направилась в единственную комнату в доме, где чувствовала себя уютно – вероятно, потому что та прежде была музыкальной гостиной, где должен был стоять рояль фирмы «Плейель», который убрали перед ее приездом. Она пересекла длинную галерею и подошла к двум арочным дверям, по бокам которых стояли украшенные инкрустацией колонны. Матильда просочилась внутрь и призраком поплыла к музыкальной гостиной. Открыв дверь, она замерла на пороге. Там стояло огромное двухметровое фортепиано чудесного медового цвета. Она изумленно сглотнула; ее боль стихла, и она подошла к нему, беззвучно коснулась клавиш.

– Я велел утром привезти его для тебя, Матильда, – сказал Хайме у нее за спиной.

Матильда оглянулась; муж выглядел разбитым, словно не спал всю ночь, ожидая ее пробуждения.

– Пока ты опять не набросилась… позволь объяснить тебе… мне плохо даются такие разговоры… я никогда… – У него сорвался голос, и ему пришлось судорожно вдохнуть. – Возможно, ты не поверишь моим словам, но прошлой ночью я не собирался… делать то, о чем ты подумала. Я предположил, что ты нуждаешься в супружеских объятиях, в человеческом тепле… поэтому я сказал, что хочу провести ночь с тобой.

Матильда собралась что-то ответить, но он поднял голову.

– Я не хочу, чтобы ты жила со мной так, не хочу чувствовать твое отторжение и нелюбовь.

– Тогда надо было жениться на женщине, которая любит тебя, Хайме.

Он улыбнулся дрожащими губами, признавая ее правоту.

– Надо было, Матильда, – согласился он вскоре. – Мы оба знаем, в чем заключается долг жены перед мужем, но я больше не приду к тебе, если только ты сама не попросишь. Я надеюсь, что со временем смогу заслужить хотя бы твое расположение, и ты не будешь больше так меня… презирать.

Матильда не жалела о сказанном прошлой ночью, потому что говорила правду, но теперь ей стало совестно, что она выразилась в такой грубой форме. Он отвернулся, и она подошла, чтобы взять его за руку. Он затравленно посмотрел на нее и отвел глаза, не в силах вынести ее взгляда, будто стыдился того, что вызвал в ней такие чувства.

– Прости меня, Хайме, – сказала она. – Я не должна была так говорить с тобой. Ты всегда хорошо обращался со мной, и…

Он поднял руку и посмотрел на нее – в этот раз без той похоти, которую она заметила еще при первой встрече в Ас-Айрасе.

– Эх, Матильдочка! Мужчине с детства говорят, что единственное, что имеет значение, – это его собственное счастье. Какая чудовищная жестокость! – Сказав это, он растворился в коридоре, как печальный жених, которого оставили перед алтарем.

Она закрыла двери музыкальной гостиной, подошла к инструменту и, вновь видя перед собой лица погибших родных, чувствуя, как постепенно размывается образ дона Рамиро, начала играть вариацию Вивальди в соль миноре, переложенную для фортепиано. Вдруг Матильда почувствовала, что, несмотря на глубокую скорбь, что-то в ней ожило.

* * *

Ирия встала с кресла. Она превратила один из залов Карбальейро в личный кабинет до восстановления Ас-Айраса. Комнату она выбрала из-за окон высотой в три человеческих роста, ведущих в маленький огороженный садик, который теперь принадлежал только ей. Ирия велела обшить половину стены дубовыми панелями с инкрустацией; добавила для уюта два ковра превосходной работы, поставила рабочий стол – три на два метра – напротив одного из каминов.

Сейчас нотариус, некий сеньор Силас, заканчивал зачитывать завещания Себастьяну Ордасу, представлявшему Баси, дону Федерико Сальмону, адвокату дона Хайме, явившемуся от лица Матильды, и дону Марселино – главной загадке, над которой ломала голову Ирия. Нотариус, мужчина с густой бородой с проседью, едва поместившийся в кресло из-за своих немаленьких размеров, не без труда поднялся на ноги. Первое завещание, написанное Доситеу, не содержало в себе ничего неожиданного: все его земли, виноградники и скот переходили Ирии, поскольку других детей у него не осталось. Но завещания Амаро и Кристины ее удивили. Они распределяли свое состояние в равной мере между оставшимися детьми, Баси и Матильдой, а треть уходила этому Марселино. Любимой сестре, Ирии, они позволяли забрать на память любые свои вещи. Однако дона Марселино его доля, кажется, не устраивала; по мере оглашения завещания он все сильнее багровел от возмущения.