Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Теперь, сидя на скамье и слушая речь отца Октавио о воскрешении и вечном искуплении, Ирия не могла не думать о жизни более близкой и осязаемой, которая теперь казалась ей эфемерной, как всегда бывает после смерти близких людей: будучи чем-то естественным, ничего на свете не меняя, она опустошает тебя и разрушает весь твой мир. Ей предстояло заново собрать по частям свое бренное существование. Голос отца, который, казалось, с каждым днем звучал все тише, взгляд Амаро и его молчаливое согласие с Доситеу, искренность Кристины, последний взгляд Амиля в том коридоре, загадочный и нерешительный, и, наконец, смех Андре, бегавшего за ней по комнате с вымазанным сливками носом – сокровища в бездонном море слез, не ведавшем утешения.

Пять гробов опустили в ниши, и с последним благословением отца Октавио присутствующие начали расходиться, выражая Ирии сочувствие и глубочайшие соболезнования. Когда настал черед дона Исидро, делец горячо взял ее за руку и заглянул в глаза.

– Вы можете рассчитывать на мою безоговорочную поддержку, – сказал он. – Как я и говорил вашему отцу, мы теперь семья, а Ордасы своих не бросают.

Его жена, Корделия, подтвердила слова мужа, а Ирия едва смогла выдавить «спасибо». Затем подошли Ортеги, Феррейро, родня Немесио Фернандеса и множество других влиятельных семей Оренсе и Галисии. Когда все разошлись, она велела возничему подождать. Ей нужно было побыть наедине с покойными. Она зашла в фамильную усыпальницу и подошла к каждому гробу. Она провела по дереву рукой, будто могла коснуться родных, и помолилась за их души. Поддавшись воспоминаниям, она задержалась у мемориальной доски Андре. Неважно, что гроб пуст, что тела не нашли. Она говорила с ним беззвучно, без слов, как прежде, когда им достаточно было встретиться взглядами, чтобы понять друг друга.

– Прошу прощения за беспокойство…

Ирия обернулась, мысленно проклиная того, кто посмел прервать ее в такую минуту, в момент невыносимо тяжелого прощания.

– Не знаю, помните ли вы меня, меня зовут Марселино Видаль.

Маленький, нервный и слегка сутулый человечек с зачесанными на бок волосами многозначительно улыбнулся ей. Он был одет в черный поношенный костюм, свидетельствовавший о его бедности, а лицо его казалось мрачным и печальным, опустошенным от слез. Ирия не могла понять, где видела его раньше, но он выглядел знакомо, словно они уже встречались когда-то. Он неуверенно подошел к ней, и Ирия кивнула, не выдавая своего раздражения.

– Я не уверена, сеньор.

– Я был… другом, – ответил он, с осторожностью подбирая слова, – Амаро. Мы с ним давние знакомцы. Как-то раз вы приехали в Хинсо-де-Лимию в пролетке, чтобы забрать брата. Тогда нас и представили друг другу.

Теперь она вспомнила. Это был один из дружков Амаро, с которыми он пьянствовал в «карточные дни». В день их встречи дон Марселино выглядел несколько лучше и был одет в слишком свободный костюм, явно сшитый не по его меркам.

– Да-да, теперь я припоминаю.

– Я хотел выразить свои соболезнования и сказать, что Амаро был мне близким, очень близким другом. Поверьте, я сожалею о вашей утрате, – у мужичка сорвался голос, – не… меньше… вашего.

Будь здесь Пятая, она бы пинком вышвырнула его отсюда за то, что осмелился прервать ее молитву ради воспоминаний о минувшем. Она сдержалась и кивнула в ответ.

– Спасибо, дон Марселино, но сейчас, если вы не против, я бы хотела побыть одна.

– Разумеется, – торопливо ответил человечек. – Я никак не хотел вам помешать, сеньорита Кастронавеа.

Ирия вежливо улыбнулась. Она взяла себя в руки, силясь не выместить на нем весь свой гнев и все свое бессилие, и стала ждать, пока он уйдет, чтобы вернуться к прежним мыслям.

– Мы еще увидимся, – добавил он напоследок. – Полагаю, когда будут зачитывать завещание вашего брата.

Ирия забеспокоилась. Этот тип на оглашении завещания ее брата? Он не был ни членом семьи, ни даже дальним родственником, но говорил так, словно его присутствие там совершенно естественно.

– Простите, что вы сказали? – переспросила она на случай, если ослышалась.

– Мне пришло письмо от нотариуса, извещающее о том, что я должен быть на оглашении завещания, которое состоится в имении Карбальейро через два дня.

Ирия оставила свое мнение при себе, молча глядя, как этот тип, словно явившийся после ночной гулянки голодных поэтов, удаляется шаркающей походкой, под стать его потертому костюму. Этот Марселино должен был быть на очень короткой ноге с ее братом, чтобы тот что-то оставил ему. Ирия отвернулась, несколько взволнованная, и снова погладила мемориальную доску Андре. Она попыталась вернуться мыслями к прощанию с ним, но внутренний голос не давал ей сосредоточиться – видимо, жизнь берет свое – и шептал, что появление здесь этого типа и его слова о завещании были тщательно продуманы. Дон Марселино дождался конца церемонии, чтобы представиться, и, если чутье ее не подводило, в его истории про дружбу с Амаро было что-то мутное, но что – она не знала. Неспособная теперь попрощаться с покойными, со своим Андре, она сказала себе, что вернется на кладбище и навестит родных позже, зная, что не сделает этого никогда. Она опустила маленькую черную тюлевую вуаль, закрепленную на шляпке, и почувствовала, как мучительная утрата Андре вновь легла ей на плечи. Она вышла из усыпальницы, заперла ее на ключ, вручила его смотрителю и направилась к пролетке, понимая, что все самое страшное и трудное только начинается. Она потеряла близких и родной дом, и ей теперь предстояло научиться жить на свете без своего короля.

* * *

Андре очнулся, почувствовав, что его снова тормошат. Проморгавшись, он разглядел высокую, худощавую фигуру, склонившуюся над ним и подносившую к его губам отвар из кореньев, обжигавший горло с каждым глотком. Он уже видел ее между приступами горячечного бреда. Первый раз угадав ее присутствие, он тут же подумал, что убийцы выследили его и вот-вот отправят на тот свет. Он заметался, отполз назад, вскинув руки; в груди закололо, напомнив, что раны еще не зажили.

– Тише, мальчик, – сказала фигура. – Это я, Пятая.

– Пятая… – обессиленно откликнулся он и вновь погрузился во тьму.

Неведомый океан увлек его за собой. Каждый день его тянули на дно треск горящего дерева, скользящие по сухой коже скорпионы, зловещие улыбки, от которых душа уходила в пятки. Открывая глаза, Андре видел лишь туман, в котором растворялся силуэт Пятой. Затем его снова затягивал водоворот смятения, гротескных картин, окровавленных лиц, криков, зубного скрежета и звона стали. Он плыл против течения, спасаясь от огня, сжигавшего его дотла, пока наконец не оказался перед обгоревшими лицами деда, отца, матери, Амиля. Искаженные, с лоскутами обожженной кожи, они смотрели на него с другого берега, раскрывали рты в страшных гримасах, будто хотели сказать ему что-то важное и невыразимое. Андре пытался разобрать слова, но шум пламени был так силен, что он чувствовал лишь жжение по всему телу, будто он был одной сплошной язвой, из которой выдавили гной. Меж явью и помрачением он видел Пятую, дававшую ему попить отваров по старинным рецептам, клавшую камни ему на грудь, смазывавшую раны смесью меда, лаванды и лимона и тайными бальзамами былых веков, древнего мира, столь далекого от Андре. Он балансировал на краю обрыва, скакал во времени между ночью и днем, он бродил в дыму и огне, бороздил море тумана, не зная, куда идти, пока не услышал голос Пятой, выведший его из пещеры.

– Пей, – велела она.

Он почувствовал на губах терпкий и древний вкус: смесь чеснока, лука и апельсина, диких ягод и древесной трухи, настоявшихся с неизвестным, новым для Андре ингредиентом. Он сделал всего пару глотков, но ему показалось, что тысячу. И снова он бежал по берегу реки, кожей ощущая дыхание водопада; он исполнил свою детскую мечту и полетел между дубовыми и каштановыми кронами. Тело будто перестало существовать, и он парил вдали от всего, вдали от скорби и потерь. Он захотел проведать Ирию и увидел ее, рыдающую на руинах имения, пропускающую пепел сквозь пальцы, безутешную в своем горе; увидел Пятую, своими старинными средствами отгоняющую смерть от тяжелораненого; увидел Матильду, плачущую, когда дон Хайме накрывает ее своим телом, шепча что-то мерзко-похотливое; увидел Баси, выходящую замуж в безжалостном одиночестве; увидел мертвых, для которых больше не будет светить солнце, их недвижимые, обугленные тела под могильными плитами, носившими их имена: дон Доситеу, дон Амаро, дон Амиль и донья Кристина, их милая матушка. Андре не почувствовал гнева, только бесконечную усталость, глубокую меланхолию, расползающуюся по телу, вновь потяжелевшему, несовершенному, и дух его пристал к плоти, взмокшей под грузом пытки – телесной и той, что изводила его душу осознанием, что он потерял большую часть своей семьи. Так бредил он во мгле ночей, плутая по непроглядной тьме дорожек, вымощенных раскаленными черными углями, пока Ирия не поцеловала его в губы и не шепнула на ухо: «Ты должен жить ради тех, кто умер». Затем опустилась тишина.