Волк и его Дикий цветок (ЛП) - Рид Стейси

Джулс настолько чётко и аргументированно высказалась по нескольким вопросам, что Саммерс в шутку заметил, что она могла бы заседать в парламенте. Они осушили ещё по бокалу, прежде чем Джеймс и Джулс покинули клуб.

Выйдя на прохладный ночной воздух, Джеймс взглянул на карманные часы: было чуть больше полуночи. Начинала накрапывать мелкая морось. Джулс подняла лицо к небу, позволяя каплям ласкать её кожу.

— Твой грим смоет, — сказал он.

— Я знаю, — тихо сказала она, и в её голосе звучали оттенки, неведомые ему прежде.

— Посмотри на меня, — хрипло потребовал он.

У неё перехватило дыхание, она сделала глубокий вдох и повиновалась.

— Я вижу, что тебе больно, Дикий Цветок.

— Я знаю, это глупо, — прошептала она с болезненной мягкостью, прижимая ладонь к груди. — Но мне больно… вот здесь… Я знаю, что всё скоро закончится. Ты не нуждаешься ни во мне, ни в моём отце, Джеймс. Сомневаюсь, что когда-либо нуждался. Ты был невероятен сегодня вечером.

— Уверяю тебя, публичный бал — это совсем иное испытание, с которым мне предстоит столкнуться, — пробормотал он, чувствуя, как его проклятое сердце колотится в груди. — Но пока не говори «прощай».

Не сейчас, Дикий Цветок.

Они смотрели друг на друга, окружённые ночной пустотой. Джеймс не знал, какие слова подобрать, да и нужны ли они вообще.

— Я не хочу, чтобы это… чтобы мы… закончились.

Её глаза расширились, затем она улыбнулась, хотя взгляд оставался затуманенным, а мягкое сияние в нём померкло.

— Значит, мы оба ведём себя глупо, да?

Да. Оба, Дикий Цветок.

— Ты сожалеешь об этом?

— Никогда, — резко выдохнула она. — Я уже говорила тебе: я никогда не жалею о том, что сделала шаг вперёд. И с тобой я ни о чём не буду жалеть.

Мучительное сжатие в груди ослабло. Джеймс подставил лицо дождю.

— Дождь усилится.

Её губы храбро дрогнули.

— Мне всё равно. Давай прогуляемся под ним.

Они шли по Сент-Джеймс-стрит, и вокруг были лишь они да набирающий силу дождь. Его Дикий Цветок удивила его, пустившись в пляс под ливнем: она запела, закружилась, отбивая каблучками ритм, похожий на шотландскую джигу.

Джеймс усмехнулся, и она бросила на него взгляд через плечо — в её прекрасных глазах светился вызов.

— Вы присоединитесь ко мне, мой добрый герцог?

— Нет.

Она пожала плечами, снова подняла лицо к небесам и закричала. Или это был вопль? Боль и мука, прозвучавшие в этом звуке, задели его за живое, впились глубоко, как когти. Он стоял неподвижно, впитывая её эмоции и понимая: именно так она высвобождает чувства, которые разрывали её изнутри при мысли о конце. Джеймс подошёл и встал рядом с ней на мокром тротуаре у газового фонаря. Она тяжело дышала, когда крик оборвался, и, когда их взгляды встретились, он увидел блеск слёз в её глазах.

— Если я не выпущу это… оно поглотит меня, — хрипло произнесла она. — Мне не нравится чувствовать себя потерянной… будто я не контролирую себя.

Он понимал. Были дни… ночи… недели, когда чувство утраты разорвало бы его на части, не прокричи он его в ледяные просторы гор и пещер. Джеймс поднял лицо, запрокинул голову и завыл.

…

Долгий, скорбный звук пробежал по коже Джулс мурашками. Она никогда не слышала ничего столь же дикого и прекрасного, исходящего из человеческого горла, и с благоговением смотрела на напряжённые мускулы его шеи. Тогда она поняла — он, должно быть, научился этому у стаи, которая сохранила ему жизнь. Жуткая, завораживающая нота нарастала, прежде чем тихо растаять в шуме дождя.

Она смотрела на него, сердце бешено колотилось, а отчаянное желание переполняло её. В животе всё сжалось, и её потянуло к нему с такой силой, будто она могла впитать его в себя, прижать к сердцу и никогда не отпускать.

В этот вечер Джеймс был одет во всё чёрное, за исключением белоснежной рубашки, галстука и тёмно-бордового шёлкового жилета, идеально облегавшего его подтянутую фигуру. Волосы были небрежно собраны на затылке, и пряди падали на плечи. Когда он двигался по залам «Уайта», здороваясь со старыми приятелями и заводя новые знакомства, он казался джентльменом, полностью контролирующим себя, ловко избегая любых, даже самых незначительных прикосновений.

В груди Джулс образовалась трещина, и с каждым мгновением, проведённым в его компании, она расширялась. Джеймс бродил по священным залам «Уайта» с видом высокомерного и могущественного герцога, уверенного в своих привилегиях. Те немногие, кто осмеливался перешёптываться, встречали его насмешливый взгляд или полное безразличие. Своей невозмутимостью и безупречным видом он заставил замолчать скептиков, ожидавших увидеть измождённого, сломленного человека. Те, кто глазел, почтительно кланялись, даже если их взгляды оставались настороженными. Возможно, именно это ледяное равнодушие Джеймса к их вниманию окончательно убедило всех: перед ними истинный герцог.

Если бы герцогиня могла видеть его сейчас, часть её страхов, наверное, улеглась бы.

Я буду ужасно скучать по тебе, Джеймс. Ужасно.

— Это было так красиво, Джеймс, — выдохнула она.

Он поднял руку и легонько коснулся её щеки. Джулс прижала свою ладонь к его руке, комок встал у неё в горле, пока они молча смотрели друг на друга.

— Я буду скучать по тебе, Дикий Цветок, — прозвучало тихо, но с той же неумолимой силой, что и его вой.

В животе возникла ледяная пустота. Не в силах говорить от нахлынувших чувств, она лишь кивнула.

Пожалуйста, пожалуйста, — бессмысленно молилось её сердце, не зная, чего просит и у кого — у него или у самой себя.

— Я… чёрт возьми, я слишком много к тебе чувствую, — сказал он, и его голос снова прозвучал как у раненого зверя.

Чувства, переполнявшие Джулс, поднялись единой, сокрушительной волной, и она не знала, что с ними делать, пока они не затопили всё её существо. Они прижались друг к другу и слились в поцелуе — долгом, отчаянном, бесконечном. Не обращая внимания на ливень, промокшую насквозь одежду, на возможных свидетелей в проезжающих экипажах.

Её отчаянное помешательство стало полным, потому что в тот миг Джулс осознала: она влюбилась в герцога Вулвертона.

О Боже, какая же я дура.

…

Добравшись до своего городского дома, Джеймс несколько часов не мог заснуть. Даже после трёх любовных утех со своим Диким цветком. Первый раз был жёстким, почти диким, потом они читали вместе, потягивая виски, а затем он долго и медленно любил её снова. Она заснула больше часа назад, но эта тёмная, беспокойная боль всё ещё терзала его душу.

Джеймс смотрел на свою возлюбленную, уютно устроившуюся в изгибе его объятий, и проводил тыльной стороной пальцев по её щеке. Она что-то сонно пробормотала, прижимаясь к его теплу, и пустота в его груди на мгновение отступила, заполнившись тихим умиротворением.

Моё сердце видит только тебя, Дикий Цветок.

Её ресницы дрогнули, и взгляд, ещё мутный от сна, приковал его к себе.

— Ты не спишь, — прошептала она.

Он коснулся уголка её рта.

— Я думал о твоём смехе.

В уголках её глаз появились лучики морщинок.

— И что с ним? — дерзко спросила она, уже просыпаясь.

— Он низкий и хриплый. Ты когда-нибудь смеялась безудержно… звонко и свободно, как другие дамы? Или твой смех — часть маскировки?

— Я… никогда не смеялась по-настоящему свободно.

В её голосе прозвучала горечь, и он увидел, как эта простая, горькая правда ударила её, словно физическая боль.

— Это так глупо, — пробормотала она, и её глаза блеснули влагой непролитых слёз.

Он нежно провёл кончиком пальца по её нижней губе.

— Ты боишься щекотки?

Её глаза округлились.

— Щекотки? Ты же не посмеешь…

Джеймс начал безжалостно щекотать её — за бок, под мышкой, там, где кожа была особенно нежной. Она вскрикнула, и смех — настоящий, свободный, ничем не сдержанный — вырвался из её горла. Это был звук, которого он от неё никогда не слышал, и Джеймс не слышал ничего прекраснее… и свободнее. Она смеялась несколько минут, прижимаясь всем телом к его груди и уткнувшись лицом ему в шею. Хотя её плечи всё ещё вздрагивали от смеха, его кожа стала влажной. Его Дикий Цветок заплакала.