Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Тогда, в свете последнего осеннего солнца, она поцеловала его; когда она ощутила прикосновение его губ, в ней вскинулась вся ярость, досада, печаль, дрогнуло все ее разбитое утратой сердце. Она бросилась в омут воспоминаний, где за смехом Амаро скрывались постыдные тайны, где Кристина молча страдала от них, сбегая под полог хорошего воспитания, где за железной волей Доситеу прятал огромную любовь ко всей семье, даже к Амилю, которого презирал. Чувствуя губы дона Фелипе на своих, более шершавые, чем у Андре, Ирия подумала, что так могла бы целовать своего покойного племянника. Первый шаг прочь от боли и потерь. Поцелуй не освободил ее, но коснулся Ирии дуновением свежего морского ветра, сопровождавшего ее всю поездку на север, к Коста-да-Морте. Поездка в Ла-Корунью стала для нее отдушиной после невосполнимой утраты, бегством в другие края, не омраченные горькими воспоминаниями. Этот путь в никуда успокаивал ее бушующую душу. Учтивость дона Фелипе, его старомодные манеры, спокойствие перед лицом жизненных невзгод, неизменная забота о ней – все это бальзамом ложилось ей на душу. Своей безмятежностью он напомнил Ирии Андре и этим пленил ее.

Иногда она находила в доне Фелипе черты Андре, отчего ей казалось, что он все еще с нею. Поначалу она думала, что принимает желаемое за действительное, но не могла отрицать, что они и правда похожи: оба говорили размеренно, вдумчиво, оба всегда знали, что сказать, оба были безжалостно честны. Поэтому она его поцеловала: из тяги к близости и в память о покойном – обо всех ее покойных. С тех пор дон Фелипе стал для нее опорой, помогая справиться с горем; поэтому после визита к архитектору, согласившемуся взяться за ее проект, они решили заехать в Финистерре, а потом направились в Сантьяго-де-Компостела.

Они заехали в главную арку имения и остановились у фасада двухэтажного белого здания. Дом был простым, ни на что не претендующим, но надежным. Дон Фелипе ожидаемо вышел первым, чтобы помочь ей спуститься. Ирия позволила. Она постоянно позволяла ему ухаживать за ней, хотя прежде никому бы не разрешила подать ей руку при выходе из коляски. Они направились к главному входу, и низкорослый управляющий с женой помогли им снять верхнюю одежду. Парадная была небольшой, прямоугольной формы и с очень необычной лестницей: балюстрада была выполнена из выдувного стекла. Спросив, все ли готово, дон Фелипе провел ее в один из залов. Когда они зашли, он приблизился к ней и предложил расположиться у горящего камина.

– Вы совсем промокли. Вам надо будет переодеться к ужину.

Ирия повернулась к огню и уставилась на угли.

– Нынче все мои наряды одного цвета, – задумчиво сказала она. – Черное ничем мне не помогает. Когда вернусь в Оренсе, перестану носить траур. Мне не нравится чувствовать себя так, словно боль сковывает меня по рукам и ногам. Даже пригибает к земле.

– Если вы так поступите, то станете предметом сплетен всего…

– Мне все равно, дон Фелипе, – возразила она. – Я взрослая женщина. Мне тридцать шесть лет, я ни от кого не завишу. Мне не нужно ничье одобрение для принятия решений.

– Разумеется, вы правы, – сказал он, восхищенно глядя на нее своими печальными глазами и медленно шагнув к ней. – Это, помимо прочего, мне в вас очень нравится, сеньорита Кастронавеа. Вы, кажется, не боитесь никого и ничего.

– Дон Фелипе, вы возвели меня на пьедестал, которого я совершенно не заслуживаю, – ответила она, пока он грел руки у камина. – Я каждый день чего-нибудь боюсь.

Он повернулся к ней и ободряюще погладил по щеке.

– Вы хорошая женщина.

– Вовсе нет, – с улыбкой ответила она и отвела его ладони. – И почтительной супруги из меня тем более не выйдет. – Дон Фелипе кивнул, открыто глядя на Ирию, словно ожидал такого ответа.

– Мне не нужна почтительная супруга, но супруга…

– Вам скажут, что вы должны найти себе юную девушку, покладистую, не столь темпераментную, способную выносить вам ребенка.

Он наклонился к ней и прижал палец к ее губам.

– Я вас люблю, сеньорита Кастронавеа, и вы это знаете. С прошлогоднего вечера в Ас-Айрасе. Когда перед отъездом вы меня поцеловали, я понадеялся, что вы согласитесь стать моей женой…

Она сбросила его руку и покачала головой, перебивая его.

– Дон Фелипе, – сказала она, горячо глядя на него. – Не стану вас обманывать. Вы нравитесь мне, но я никогда не выйду замуж, не обзаведусь потомками. Мои единственные дети – мои владения, мои стада, моя земля, которую я не оставлю никогда. Мне нужен лишь любовник, готовый скрасить для меня холодные галисийские ночи.

Дон Фелипе изумленно сглотнул.

Ирия прекрасно понимала, что любую женщину, сделавшую подобное предложение, сочтут гулящей девкой. Но ей это было неважно. Девственности она лишилась давно. Плотские желания застигли ее в безоглядной юности, с молодым пастухом, который на следующий день собирался уехать в Америку; как и все желания, терзавшие Ирию, страсть ее не знала границ. Она была достаточно умна, чтобы избежать беременности. Пятая научила ее разным методам, показала, как пользоваться спринцовкой и предохраняться при помощи животных кишок. Ирия всегда выбирала мужчин (на самом деле не столь уж многих), которые были проездом и с которыми ее не могли связывать никакие обязательства и чувства, помимо страсти на одну ночь. Ирия уже давно не следовала правилам, писанным для представительниц слабого пола. Она была богатой и независимой женщиной и знала, чего хочет. И она не собиралась отказываться от этого и вверять себя во власть мужчины: брак казался ей тюрьмой.

– Но… я… я же не могу отнестись к вам как…

– К любовнице, – подсказала она.

– Я не могу воспринимать вас таким образом. Вы заслуживаете большего, и, поймите, подобное отношение к вам и меня охарактеризует не лучшим образом, – ответил дон Фелипе с угасающей в глазах надеждой, – в первую очередь из-за чувств, которые я к вам питаю. Я хочу быть вам не любовником, но мужем.

Она с улыбкой шагнула к нему. Да, дон Фелипе был тут не проездом, но он прекрасно воспитан и никогда не сделает их роман достоянием общественности – из стыда и нежелания порочить ее имя.

– Дон Фелипе, я ничем не умаляю вашего достоинства. Лишь открыто говорю, чтó могу предложить вам; поверьте, вы стали для меня тихой гаванью, но я непостоянна, как погода в Галисии, и никогда не отдам вам свое сердце, как вы того хотите.

– Быть может, со временем ваше расположение ко мне станет чем-то гораздо большим. Зачем рисковать и становиться предметом сплетен всего Оренсе? Позвольте мне сделать вас своей женой.

Ирия медленно подошла к нему и поцеловала.

– Этому не бывать.

Они глядели друг другу в глаза, и она поцеловала его снова, на этот раз более глубоко. Вдруг дон Фелипе резко ответил на поцелуй и, захваченный страстью, приник губами к ее шее. Взор Ирии заволокло воспоминание о ночи с Андре, мешавшееся с желанием дона Фелипе. Она еще раз поцеловала его и пригласила заняться с ней любовью в одном из кресел. Тогда обоих – отчаянно и тяжело дышащего дона Фелипе, решившего, что, овладев ею, он сможет однажды завоевать ее сердце, и Ирию, нуждающуюся в его близости, чтобы заглушить боль, – захватил жар пустыни, и они испили друг друга, как воду из оазиса. Он любил ее, растворялся промеж ее бедер, и сердце его бешено колотилось оттого, что он срывает запретный плод до свадьбы. В глазах распаленной Ирии сменяли друг друга образы Андре и дона Фелипе, нависшего над ней, всей душою мечтавшего обладать ею целиком, а не только ее телом. Она схватила его за волосы и жадно поцеловала, устроившись сверху и наконец почувствовав себя свободной.

Про себя Ирия шептала имя Андре, а вслух твердила «мой король», и в душе у нее боль вышла из берегов – она оплакивала любовь всей своей жизни. Плотину прорвало, и невозможность обладать им пролилась безутешным горем. «Андре, Андре, Андре», – повторяла она, как молитву, способную вернуть его к жизни. Затерявшись в море боли и смятения, постанывая от удовольствия, она поняла, что страсть к дону Фелипе не способна излечить ее истерзанное сердце, облегчить страдания от потери близких, тем более любимого. Она обняла своего жилистого любовника и принялась сильнее двигаться на нем, будто так могла забыть о душевных ранах, все время напоминавших о себе. Она неслышно заплакала, пряча слезы под веками, и услышала, как дон Фелипе шепчет ей на ухо слова любви. Тогда она позволила себе еще раз вспомнить лицо Андре, вновь представить его ласки под покровом ночи, и распоротые раны опять начали кровоточить, чтобы не зажить никогда.