Непристойные уроки любви - Мюррей Амита

Кеннет свернулся на кушетке на манер пуделя. Казалось, он уже наполовину уснул.

– Полагаю, дорогая, ты пойдешь туда вне зависимости от того, буду я тебя сопровождать или нет?

– Верно.

– Ну что же, тогда бери бразды правления в свои руки. Для меня это будет самым предпочтительным, ибо принимать решения – тяжкий труд. Надень на меня поводок и командуй.

– Так ты отведешь меня?

Кеннет зевнул.

– Полагаю, да. Хотя только зануды планируют наперед. А можно полюбопытствовать, зачем тебе туда понадобилось?

Расхаживая по гостиной, Лайла принялась объяснять Кеннету ситуацию, но на середине ее рассказа он потерял интерес, отвлекшись на кофе, который принесла экономка миссис Уильямс. От нежных хрустящих «бисквитных пальчиков» молодой человек с содроганием отказался, заявив, что, если располнеет, камердинер тут же уйдет от него.

Сделав глоток, он бросил на Лайлу сонный взгляд.

– Знаешь, до меня дошли преинтересные слухи, что ты собираешься участвовать в Брайтонских бегах на моих рысаках. Ты же понимаешь, что все мужчины будут пялиться на тебя, оценивать твои достоинства и в конце концов объявят мошенницей? И ты, дорогая, окончательно лишишься репутации. Если, конечно, от твоей репутации еще что-то осталось.

Кеннет с любопытством поднял на Лайлу свой лорнет, потому что она внезапно застыла посреди комнаты. Глаза ее сверкнули.

– Будут – и что же? Как будто сейчас кто-то думает обо мне иначе. Я, знаешь ли, твердо вознамерилась сделать это. Преподам им всем урок. Кстати, – спохватилась она, – не знаешь ли ты человека по имени Айвор Тристрам?

Нога Кеннета свесилась с кушетки. Нахальный солнечный луч из окна бил ему прямо в лицо, и Кеннет заслонился так, словно в него целились из ружья.

– Не понимаю, как людям приходит в голову раздвигать занавески. Ты не можешь отучить от этого слуг, как я полагаю? Они, вероятно, думают, что это входит в их прямые обязанности. Айвор Тристрам… Он боксирует у Джексона.

– И что же, он хорош? – спросила Лайла, хотя понятия не имела, почему ее должны волновать успехи Тристрама в боксе. – Если честно, – добавила она, хотя Кеннет ничего не ответил, – у меня создалось впечатление, что он так себе. Его руки показались мне… слабыми.

– Ничего подобного, дорогая. У него убийственный удар левой. Дерется он честно. Весьма благородный спортсмен, да. С ним сложно справиться: он шустрый. И хорошо смотрится без рубашки, а такое не про каждого можно сказать.

В мыслях Лайла внезапно увидела Тристрама без рубашки.

– Хороший наездник, – продолжал Кеннет. – Руки у него ловкие. Но он из тех скучных типов, кто трудится без устали, заботясь о своем имении или что там у них имеется. Я слышал, он вкладывает средства в кофе или что-то вроде этого и получает дополнительный доход. Не пойми меня превратно, он мне не интересен, и я его толком не знаю. Но ято и дело вижу, как вечерами он ездит верхом в парке.

Лайла, которая, слушая Кеннета, рассеянно смотрела в окно, наморщила лоб и вновь повернулась к приятелю.

– Ах да, еще кое-что… Сегодня я думала прогуляться верхом. Ты присоединишься или встретимся позже и сразу отправимся на крысиную травлю?

Кеннет отлепился от кушетки.

– У тебя-то, может, дел нет, а у меня куча. Я заеду за тобой в семь. А до этого, дорогуша, постарайся не влипнуть ни в какие неприятности. И вздремни хотя бы, это полезно для организма. Вот почему я и мечтаю жить на континенте: ради сна и бездумного совокупления. – Это были бы великолепные прощальные слова, но, помолчав, Кеннет добавил: – Чуть не забыл. Ты невероятно успешно сбиваешь людей с мысли, Лайла. Воксхолл-Гарденз, через три дня. Ты придешь? Компания роскошной женщины – это, вне всякого сомнения, именно то, что мне там потребуется.

Поцеловав кончики пальцев Лайлы, он удалился.

Глава 7

Для поездки в парк Лайла всегда одевалась с необычайным тщанием.

В Индии ей, еще маленькой девочке, давали уроки верховой езды. Но ездить ее учили не в дамском седле, боком, а в обычном, и она одевалась как мальчик. Потом, когда их с сестрами привезли в Лондон, по настоянию мачехи она стала ездить «должным, более благопристойным» способом. Однако несколько лет назад Лайла решилась: посоветовавшись с Кеннетом Лодсли, отбросила бессмысленные правила, связанные с общественными приличиями. Если высший свет тебя презирает, а по сути и игнорирует, можно пуститься во все тяжкие. Разве нет?

Лайла вовсе не считала, что таким образом хочет привлечь к себе внимание: ей просто доставляло удовольствие заниматься тем, чем хочется, и так, как хочется. В конечном счете ее эксцентричные выходки шли на пользу ее делу, привлекая в салон еще больше народу. Так что, когда она собиралась прокатиться верхом, она, как и в детстве, надевала грубые ботинки джодпуры – правда, прикрывая их юбкой из гранатового полубархата, – и ездила в седле по-мужски.

Ее грум Роджер Мэнсон держался позади, и это было еще одной уступкой правилам добропорядочности, а так она пребывала во всем блеске своей эксцентричности. Сидела в седле, расставив ноги, не заботясь о том, что видны коленки, перья со шляпы изящно падали на ее темные локоны. Свет за эти годы привык к амазонке, время от времени появлявшейся в Воксхолле и других местах, но престарелые дамы до сих пор устремляли на нее лорнеты. Зато юноши смотрели на нее с восхищением, а те, кто постарше и поопытней, без сомнения, мысленно ее раздевали. Конечно, не все мужчины вели себя подобным образом, но Лайле часто казалось, что пара похотливых взглядов делают неприятными всех, и потом уже не получалось вспомнить тех, кто не осуждал тебя. И не домогался.

Разумеется, публика пялилась и на шелковую полумаску Роджера. Всем казалось, что это была еще одна ее причуда – грум в полумаске средь бела дня.

Лайла высоко подняла подбородок, еще больше выпрямила спину, хотя ее осанка и без того была безупречна, и огляделась вокруг. Как и следовало ожидать, она привлекла к себе массу внимания, и та часть ее души, которая тяготела к уединению и скрытности, сжалась.

Она была весьма рада, когда увидела Генри Олстона: уж он-то избавит ее от внутренних терзаний. Глаза юноши сияли, как и всегда.

– Как чудесно встретить вас здесь, мисс Марли, – сказал он, подъехав к Лайле.

Лайла заметила пару барышень – у одной были поэтичные рыжие кудри и ярко-зеленые глаза. Барышни уставились, стараясь не глазеть, сначала на Генри, а потом, уже менее доброжелательно, на нее. Она бросила на своего воздыхателя изучающий взгляд. Трудно было воспринимать Генри как взрослого человека, однако, будь ей меньше двадцати, она бы, наверное, могла счесть его робкое лицо и нежно-каштановые глаза привлекательными. Ему бы следовало набрать побольше веса и, что гораздо важнее, уверенности в себе, но потенциал у него, несомненно, имеется. Когда он излечится от влюбленности в нее, наверняка сможет составить счастье какой-нибудь девушки своих лет – приличной, из достойной семьи, с достойной репутацией.

Они ехали рядом, болтая. Когда Генри преодолевал свою застенчивость, он принимался говорить о книгах и политике – предметах, которые мужчины обычно не затрагивают в беседе с хорошенькой женщиной. Лайла расслабилась. Но тут, воодушевленный непринужденным разговором, он внезапно заявил:

– Мисс Марли, я уже несколько недель хочу поговорить с вами кое о чем. – Он покраснел. – Но это не тот разговор, какой я мог бы себе позволить завести – и, конечно же, не завел бы в то время, когда вы заняты салоном. Не знаю…

О господи… Лайла беспардонно перебила его:

– Я так счастлива видеть вас в своем салоне! Не поймите меня превратно, заниматься салоном доставляет мне удовольствие. И я всегда рада, когда утомительным вечером можно обратиться за поддержкой к немногим избранным друзьям.

Это на секунду отвлекло Генри, но Лайла тут же пожалела о своих словах, когда он послал ей ослепительную улыбку.