Непристойные уроки любви - Мюррей Амита

– Я что-нибудь придумаю, мисс. Не беспокойтесь. И лучше бы вам еще поспать. Я помню, вы говорили, что не собираетесь замуж и вам все равно, как вы выглядите, но от мешков под глазами ни мужчине, ни женщине проку нет. Что вас тревожит, мисс? Вы совсем извелись, сами на себя не похожи.

– Ничего. Меня ничего не тревожит, Ханна, – пробормотала Лайла.

Служанка раз-другой искоса взглянула на нее, но ничего не сказала. Пообещала найти, что надеть, и настоятельно посоветовала поспать еще.

Лайла написала короткую записку, вызвала лакея и попросила доставить ее по адресу, потом просмотрела свою корреспонденцию. Поклонники прислали записки и цветы. Генри Олстон написал: «Спасибо за очередной незабываемый вечер». Она вздохнула. Как же вытащить мальчишку из этой влюбленности? Огромный букет от Херрингфорда. «Я сожалею лишь о том, что нам с вами никак не удается уединиться». Боже милосердный… От одной мысли об уединении с Херрингфордом на нее накатывала тошнота. Благодарственная записка от Эннабел Уэйкфилд: «Ты знаешь, в каком состоянии находится мой брак. Твой салон для меня – приют отдохновения». Бедная Эннабел… И все же, прочитав ее записку, Лайла не могла удержаться от гордости. Что бы люди ни говорили о ней и ее «игровом притоне», салон и вправду был приютом отдохновения для мужчин и женщин, которые не могли расслабиться у себя дома. Эннабел была лишь одной из многих. На столике лежали и другие записки – она получала такие после каждого проведенного вечера. Оставив намерение прочесть их все, Лайла сдалась и стала мерить шагами комнату.

Правда была в том, что ее мучила не только мысль о визите Мэйзи Куинн. Стоило ей вспомнить о горящих глазах того мужчины, как дыхание перехватывало в груди. Думая о нем, Лайла останавливалась, сжимала кулаки и устремляла в пространство убийственный взгляд.

Как он посмел! Как он мог! Он ведь совсем не знает ее и сделал такое гнусное предположение. На чем, собственно, оно основывалось? На нескольких часах, проведенных в салоне? Лайла помнила, как он на нее смотрел, как скрупулезно изучал каждый миллиметр ее лица. От мысли о том, что могло броситься ему в глаза, Лайла залилась краской. Например, наверняка он видел, как игриво она разговаривала с лордом Херрингфордом, а тот чуть ли не облизывал ее декольте. И как весело (но доброжелательно!) она улыбалась Генри Олстону. И как же глупо она пошутила про бега! Лайла вспыхнула, сама не зная отчего. Уж точно не от стыда, потому что чего ей, простите, стыдиться? Не-че-го! Она готова была убить Айвора Тристрама.

Она попробовала увидела себя глазами того мужчины. Мнимая любовница его отца! А какое отвращение разлилось по его лицу, когда она предложила себя в любовницы! Ну, ничего, она с ним поквитается. Так или иначе, она найдет способ поквитаться с ним. Видеть этого человека она больше не желала. Абсолютная самонадеянность и невыносимая самоуверенность! Лайла не сомневалась, Айвор Тристрам – один из тех кошмарных людей, которые никогда не подвергнут сомнению ни одну свою мысль, ни один свой поступок. Такие люди всегда правы, а любой, кто осмелится перечить им, заблуждается. Его глаза проникали ей в самую душу, однако ничего не смогли в ней прочесть. Он был обманут легковесным образом хозяйки салона, которым обманывались и остальные. Но разве можно ожидать, что женщина будет выставлять напоказ свою подлинную суть, когда она занята тем, чтобы принимать и развлекать гостей салона? Разве мужчина в парламенте станет рыгать и пускать газы, произнося речь? Разве он отправится на деловую встречу в исподнем? Нет!

– Не особо-то вы проницательны, мистер Тристрам, – проворчала Лайла.

Опять! Опять она думает о каком-то несносном идиоте, когда надо думать только об одном. О Мэйзи. О Мэйзи и о том, как ей помочь. Или хотя бы найти ее.

Ее невеселые мысли прервал звук дверного звонка.

– Наконец-то! – Лайла бросилась вниз по лестнице.

Один из лакеев уже открывал входную дверь.

Как она и ожидала, приехал ее друг Кеннет Лодсли. Он вошел – или, точнее сказать, торжественно вплыл – в переднюю. Вид у него был ослепительный: жилет из золотистого шелка с цветочным узором и темно-малиновыи бархатный сюртук. Панталоны сидели на нем так удачно, что казались нарисованными на мускулистых ногах, прогулочная трость, которой он поигрывал, представляла собой произведение искусства. У Кеннета были надменные глаза и красивые руки, способные железной хваткой держать вожжи спортивного экипажа. Будучи человеком праздным, он и стремился к тому, чтобы производить впечатление человека исключительно праздного. Люди, прикладывающие слишком много усилии, по его словам, относились к наихудшему сорту людей.

Он смерил Лайлу внимательным взглядом.

– Милая, да ты вся пылаешь. Что стряслось? Ты прислала мне срочную депешу, но могла бы взглянуть на часы. Ты знаешь, во сколько я ложусь?

– Не все ли равно! – заявила она, увлекая его в гостиную.

– Ох, мой сюртук! – вскрикнул Кеннет Лодсли, сделавшись похожим на того Кеннета, с которым Лайла познакомилась в Воксхолле^[5], когда обоим было по двадцать.

Она тогда плакала из-за Роберта Уэллсли, а он – из-за какой-то девушки, чье имя она уже позабыла. Если вспомнить, идея открыть салон родилась в тот самый вечер. Лайла категорически отвергала идею брака как средства сбежать из дома Сары Марли, и, разумеется, после признаний Уэллсли она зареклась иметь дело с мужчинами. Вот почему она более чем серьезно отнеслась к мелькнувшему в беспечной беседе предложению придумать какой-нибудь источник дохода. Очень скоро после их знакомства Кеннет отметил, что Лайла хорошо со всеми ладит, что она полна энергии и несгибаемого упрямства. И к тому же неизменно обыгрывает его в карты. «Игорное заведение, дорогая, – вот что поможет тебе устроиться в жизни». Сам Кеннет заниматься этим не пожелал, поскольку затея показалась ему слишком трудоемкой, однако он помог Лайле выяснить, на что она может рассчитывать и как добиться желаемого. Не говоря уже о том, что он знал свет, знал всех нужных людей – и уж точно знал, к кому следует обратиться.

– Плевать на твой сюртук, – нетерпеливо бросила Лайла. – Мне нужно, чтобы сегодня вечером ты сводил меня на крысиную травлю. Я пошла бы и одна, но что-то мне подсказывает, что так будет не комильфо. И я даже не знаю, где это, хотя почти уверена, что в Ковент-Гардене. То есть, я полагаю, что могла бы и сама найти, вряд ли это составит сложность, – на всякий случай добавила она. – В общем, там тесно или нет? Там ведь будет полно народу. Но если я пойду одна, то, вероятно, буду привлекать излишнее внимание?

Кеннет недоверчиво смотрел на нее. Голову его украшали ангельские кудри, словно сотканные из солнечного света. Но, по правде говоря, Лайле они больше напоминали пшеничные колосья на полях в окрестностях Дели. Разве что мягче на ощупь. На подбородке у Кеннета была милая ямочка.

– Милая, ты меня пугаешь. – В глазах его застыла озабоченность.

– Знаю-знаю, женщины не ходят на крысиную травлю. По крайней мере, женщины с репутацией. Но у меня ее нет!

– Верно, туда ходят проститутки. Но меня главным образом волнует не это. Меня волнует твой боевой настрой. Кажется, ты намерена во что-то ввязаться. Ах, для меня это утомительно. Я ослабеваю, уже только глядя на тебя.

Лайла знала эту песню. В свете было модно лежать полдня на кушетке и ничем не заниматься. Сама она была другой и понимала прекрасно, что ее вечная одержимость чем-то – причем чаще всего не одной, а пятью срочными задачами – выглядит непривлекательно. Неудивительно, что того мужчину привела в отвращение мысль о том, чтобы взять ее в любовницы.

Но она и не собиралась быть его любовницей.

– Да, – смиренно сказала Лайла, – понимаю, о чем ты. Мои школьные учителя находили любопытство ужасно неженственным. Они не сомневались, что я из-за своего пристрастия к чтению и, как им казалось, нездорового энтузиазма примкну к «синим чулкам» и – о ужас! – умру старой девой. Но разве есть смысл переживать из-за того, что ты не можешь изменить? Учителям я говорила то же самое. Что поделать, если у меня такая натура. Но ты ведь мог разузнать для меня, где это? Я про крысиную травлю.