И вот сейчас, думая о другом человеке, сдержанном и внимательном, я начинала бояться, что снова делаю то же самое. Что снова не вижу человека, а рисую замки. Тлею надеждой, придумывая историю. Снова идеализирую, на этот раз Элайджу Рейвена.
Он казался совсем другим. В нём было что-то… настоящее. Удивительное. Он не давил и не тянул на себя одеяло, и я пока не могла понять, нравится ли мне эта его нерешительность. Но всё же он был тем, кого было невозможно не заметить, когда он входил в комнату. Или в твою жизнь.
Он слушал, замечал и молчал, когда это было необходимее всего. И, может быть, эта его сторона и пугала меня.
Потому что, кажется, он мне действительно нравился.
Не как увлечение. Не как красивая история, которую можно написать или обсудить с подругой, и не как способ пофантазировать.
Он нравился мне по-настоящему, до этой саднящей боли в груди, из ниоткуда взявшихся бабочек в животе, и до желания вытащить его из головы, потому что внутри становилось слишком тесно.
И если раньше я боялась почувствовать… теперь же я боялась потерять это чувства, и это было гораздо страшнее. Потому что если он не тот, если я ошибаюсь, тогда дело действительно во мне.
А если он тот самый — вдруг я всё испорчу? Вдруг мы оба слишком осторожные и закрытые.
Я падаю лицом в подушку, зажмурившись, будто этим смогу остановить поток мыслей. Но образ Элайджи остаётся в моей голове и никуда не исчезает.
И впервые за долгое время, это не только невыносимо… это и одновременно прекрасно. Потому что я чувствовала, как во мне сталкиваются две части.
Одна — та, что выросла на самоиронии, дистанции и самовнушении вроде «всё под контролем». Та, что давно поняла, что чувства могут быть опасны, что влюблённость — это не романтика, а уязвимость.
А вторая часть… хотела впустить его. Хотела верить, что не все истории заканчиваются, как раньше. Что, может быть, в этот раз получится и всё может быть по-другому с нужным человеком.
Я чувствовала, как она растёт, эта вторая часть, тихо, но уверенно.
С каждым его сообщением, с каждой мыслью о нём. С воспоминанием, как он смотрел на меня.
Но так же я знала себя. Я умела отступать, убегать раньше, чем станет больно. Запрещать себе чувствовать, решать, что это не то и не тот. И я боялась этой своей части. Что всё испорчу, сама сломаю и оттолкну его.
Всё потому, что Элайджа мне нравился, надо начать признавать это. Нравился не из-за красивого лица или перспективной карьеры. А потому что я рядом с ним я впервые за долгое время не чувствовала себя лишней.
Я на мгновение закрываю глаза, в комнате тихо, только равномерный шум города за окном напоминал, что жизнь не остановилась. Мне хотелось укрыться с головой, будто под одеялом можно спрятаться не только от холода, но и от собственных мыслей.
Где-то внутри меня всё ещё пульсировал страх, но рядом с ним было и тепло.
И я не знала, куда это ведёт.
Глава 7
Г р е й с
Дом престарелых располагался в старом кирпичном здании с высокими окнами и белыми колоннами у центрального входа. В ясные солнечные дни, как сегодня, тихий ухоженный сад кипел жизнью. Внутри пахло выпечкой и лекарствами — довольно странное сочетание запахов, но ещё здесь пахло домашней атмосферой: старыми книгами, мятным чаем и запахом шерстяных изделий. В холле звучала музыка пятидесятых, а сиделки улыбались каждому. Думаю, не каждому было по карману нахождение здесь, но дедушка был одним из счастливчиков.
Белая дубовая дверь слегка приоткрыта, благодаря чему я мог видеть часть комнаты. Грейсон сидит за письменным столом у окна, в старом синем свитере, который я помню ещё с детства, и всматривается вдаль, возможно, ожидая моего прихода. Я тихо стучу костяшками пальцев.
— Входите! Но только если вы не страховщики!
Я улыбаюсь, дедушка как всегда в своём репертуаре.
— А если я продавец мороженого?
— Тогда два шарика шоколадного и один дельный совет, — говорит он и оборачивается, и я вижу его улыбку.
Дедушка всегда казался выше остальных, даже сидя, как сейчас. Его осанка всё ещё хранила привычную прямоту и упрямство, седые волосы зачёсаны назад, а очки в квадратной оправе как и раньше сползли на кончик носа. Его взгляд сосредоточенный, словно привыкший наблюдать за миром хоккея с трибун арен и через объектив своей правды.
— Привет, старик, — я подхожу ближе и тут же обнимаю его. Кажется, он похудел но, глядя в его серые глаза, точь-в-точь, как мои, я вижу, что в них ещё кипит жизнь. В них ещё горят воспоминания и нежность от совместных моментов. С годами он стал худощавым, почти хрупким, что я могла почувствовать во время объятий, но в нём, в его взгляде по-прежнему ощущается сила — уже не физическая, а внутренняя, упрямая. Когда он говорит, голос у него низкий, чуть охрипший.
— Я тебе дам старика, — он крепче обнимает меня, отчего я заливаюсь смехом. — Вот и моя Грейсон, — он чмокает меня в лоб, совсем как в детстве, когда помогал укладывать меня перед сном. — Ты правда привезла мороженое?
— Шоколадное, — я не могу перестать улыбаться, видя в глазах Грейсона восторг.
Он занимает место в кресле у кровати, а я сажусь за письменный стол, невольно бродя взглядом по комнате. Мало что изменилось с моего последнего визита сюда — разве что добавилось количество книг на полке у стола и фотографии из дома. Рядом с ним поблизости всегда есть блокнот и ручка, а ещё я готова поспорить, что он по-прежнему делает заметки на полях газет.
— Значит, ты вернулась, — дедушка распаковывает своё мороженое. — На совсем?
— Пока не сбегу снова, — киваю. — Всё может быть.
— Не сбегай, — впервые слышу, чтобы он просил меня об этом. Когда мы с мамой уезжали во Флориду, казалось, тогда он перенёс наш отъезд достаточно легко. — Этот город — не просто место. Это ты. Здесь началась ты.
Я кусаю губы, не в силах подобрать слова, и расплываюсь в улыбке. Он всегда говорил нужные слова. Он мог быть скуп на похвалу, обычно её нужно было заслужить, но в его взгляде я всегда могла разглядеть безусловную любовь и поддержку. Несмотря на сферу деятельности, он не расточал словами, а метко использовал их.
— Как ты тут? — снова разглядываю комнату. Здесь светло и чисто, в углу, возле кресла стоит шахматная доска с уже начатой партией.
— Лучше, чем кажется.
— Нет отбоя от поклонниц? — смеюсь, замечая красную валентинку на столе среди бумаг.
— Ага, я и тут популярен, девчонки от меня без ума, — говорит он с привычным лукавством.
— Хочешь, свожу тебя на игру?
— С этого и нужно было начинать, дорогая, — он буквально оживает. — Меня часто приглашают «Гардианс», но у них сейчас выездная серия. Но «Портленд Сентинелс» тоже подойдут. Позволь мне сделать пару звонков — достанем хорошие места.
— Но я могу купить их, — начинаю было возражать.
— Мне всё ещё нужно, чтобы меня считали важным, Грейси.
Грейсон был одним из самых успешных спортивных журналистов на Восточном побережье в своё время. Местная знаменитость — в Бостоне, в Портленде, в мире хоккея. Не удивительно, что даже здесь он был в курсе расписания игр, особенно любимых команд, и продолжает чувствовать себя частью этого мира.
✗ ഠ
