Его маленькая Кнопка - Спирит Аля

— Я! — устало улыбаюсь в ответ, скидывая рюкзак в коридоре, на него ботинки, а на ботинки шапку.

Запах жареной картошки с луком и куриных котлеток бьёт в нос, заставляя живот предательски урчать. Да, алгебра алгеброй, а мамины котлеты — святое.

— Ну как, дочка? Как контрольная по математике, к которой ты готовилась? Антонина Ивановна не сказала, будут ли подобные задания на ЕГЭ? — мама засыпает меня вопросами сразу, как я сажусь за стол.

Я пожимаю плечами.

— Нормально. Решила всё, кроме последней задачи.

— Последней? — мама замирает с половником в руке. — А если такую не решить на экзамене, то это много баллов?

— Да ладно, мам, я и так лучше всех в классе, — отмахиваюсь я, засовывая любопытный нос в сковородку. Что это у нас? Ням!

Но мама не успокаивается. Она недовольно качает головой.

— Вот потому что лучшая, ты и расслабляешься. В прошлом году у Лены Свиридовой была та же история — зазналась, а на ЕГЭ недобрала два балла и не поступила. И, Юлька, перестань пялиться на плиту, будто ты в этом что-то понимаешь! Вся еда давно на столе.

Я закатываю глаза, но тут из душа выходит отец с улыбкой на лице.

— Ну как ты, дочь? Опять последняя на физре прибежала?

— Пап! — я кривлюсь, недовольно фыркая. И как он каждый раз догадывается?! Неужели я выгляжу ТАК плохо?

— Ну, я же не виноват, что у тебя вместо ног две зубочистки.

— Миш, хватит дразнить ребёнка, — мама шлёпает его половником по плечу, но по глазам вижу — они оба предательски ржут надо мной. — Юль, не слушай его. Ешь давай, брат скоро придёт, хоть пообедаем вместе — а то не дождёшься от вас!

— Кстати, — папа вдруг становится серьёзным, аж очки с носа съезжают, — а как там контрольная по математике? Сдала?

— Нормально, — с усмешкой посматриваю на маму. Они что, сегодня, сговорились?

— «Нормально» — это на четыре? — он приподнимает бровь. — Юля, ты же знаешь, что тебе нужно хорошо учиться. Главное — голова, а не внешность. Ты же не хочешь всю жизнь быть как эти… Что перед камерой скачут или мяч по полю бесцельно гоняют.

— Папа прав, милая, — подхватывает мама, ставя передо мной тарелку с картошкой и протягивая вилку. — Ты у нас умница, но если не будешь стараться, то как поступишь на экономический?

— Может, я и не хочу на экономиста, — бормочу я, ковыряя вилкой в еде. Нет, я люблю математику и сама собиралась поступать, но постоянное напоминание об этом немного напрягает.

— А что ты хочешь? — папа складывает руки на груди. — Заниматься ерундой или остаться без высшего?

— Я и не говорю, что хочу быть блоггером или спортсменкой! Просто… может, есть другие варианты?

— Другие варианты? — мама вздыхает так тяжко, словно я говорю полнейшую чушь. — Юлечка, мы же не просто так тебе это говорим. Экономическое образование — это стабильность, престиж, хорошая зарплата и перспективы! Ты же не хочешь потом перебиваться с хлеба на воду и жить от зарплаты до зарплаты, как мы с твоим отцом?

— Не хочу, — вздыхаю послушно. — Просто хотелось бы найти профессию интересную…

— В жизни не всё должно быть интересно, — вдруг заявляет папа. — Пойми, дочь, иногда нужно просто делать то, что правильно. А правильно — это думать о будущем. А не о ерунде.

Внутри начинает закипать протест, но я не нахожу слов, чтобы возразить родителям. Они же правда хотят для меня лучшего. Просто их «лучшее» кажется каким-то… не знаю… слишком навязанным, слишком идеально спланированным.

Спланированным ЗА меня и БЕЗ меня, разумеется.

В этот момент раздаётся звук открываемого замка, а затем входная дверь резко распахивается.

— Серёга пожаловал, — хмыкаю я.

И верно — в прихожую вваливается мой старший брат, весь какой-то помятый и взъерошенный. Нам его с кухни прекрасно видно, квартира-то маленькая. Обычно аккуратно уложенные волосы брата сейчас торчат в разные стороны, будто их обладатель всю дорогу домой ехал, высунув голову в окно машины. В одной руке у брата ключи, в другой — смартфон, издающий противную навязчивую трель входящих сообщений.

— Всё, — Серёга швыряет ключи на тумбу так, что они со звоном скатываются на пол, — можете пожелать Катьке всего хорошего. Она меня вконец заколебала!

— Ты что, свадьбу отменишь? — ахает мама.

Серёга даже раздеваться перестаёт. Он удивлённо приподнимает брови.

— Отменю? С чего это? Нет, я её просто своими руками задушу и дело с концом!

Он срывает куртку одним резким движением и кидает её на крючок, промахиваясь три раза подряд. Наконец, бросив куртку наугад, он поворачивается к нам. На лице такая смесь ярости и чисто мужской беспомощности, что я фыркаю.

— Что, снова она тебя сделала? — спрашиваю, залезая на стул с ногами и засовывая в рот хрустящую корочку с картошки. — Из-за чего на этот раз поругались?

— Да какая разница? — отвечает за брата отец. — Поругались — помирятся. Это нормально в их возрасте. Любовь, она как маринад — чем дольше киснет, тем вкуснее потом шашлык.

— Миша, ну что за сравнения! — мама всеми силами пытается выглядеть сочувствующей, но брат даже не замечает её стараний. — Серёж, что такое? Вы не смогли выбрать кольца?

— Нет! — Серёжа делает такой жест руками, будто пытается открутить голову воображаемой Катерине. — На этот раз всё гораздо хуже. Торт! Она хочет трёхъярусный, но… — он делает драматическую паузу, — без сахара. Без глютена. И без этой, как она говорит, «противной мастики». И чтобы фигурки жениха и невесты ни в коем случае были не пластиковые, потому что фигурки, цитата: «должны быть съедобными!» Ах, да, и не из марципана, потому что он, ещё раз цитата: «как пластилин». А из чего тогда должны быть эти неведомые фигурки — она не говорит. Потому что что? Потому что не знает!

Он хлопает себя по лбу и обводит нас взглядом, ища сочувствие.

Я закатываю глаза, а папа невозмутимо замечает:

— Ну так предложи слепить их из теста, высушить и покрасить пищевым красителем.

Сергей замирает на секунду, потом медленно поворачивается к отцу.

— Я… я так и предложил…

На кухне воцаряется тишина.

— Ты… что сделал? — переспрашиваю его, еле-еле удерживаясь от того, чтобы не захохотать. — Совсем ку-ку, да? И что она ответила?

— Что я — дурак, — Серёга горестно разводит руками, словно говоря: «А что такого я сказал?»

Я переглядываюсь с мамой и начинаю нагло ржать. Неудивительно, что его Катюха выставила — я бы так же сделала!

— Ладно, иди ешь, — мама треплет брата по плечу, пытаясь скрыть улыбку, чтобы не дай Бог не показать, что над ним, таким взрослым и умным, кто-то смеётся, кроме глупой мелкой сестры. — Потом разберёшься, и вы обязательно помиритесь. Может, Катя ещё передумает или сама найдёт, чем заменить фигурки из мастики.

Серёга падает на стул рядом со мной и мрачно засовывает в рот кусок хлеба с маслом. Мой кусок хлеба!

— Она? Передумает? — горько усмехается он. — Ты её не знаешь, мам. А вот мне не повезло. Вчера она три часа выбирала оттенок белого для наших свадебных конвертов. Три часа! У меня уши устали слушать: «Это не белый, это яичная скорлупа! А это уже слоновая кость!»

Папа горестно вздыхает, а мы с мамой снова переглядываемся.

Серёга продолжает жаловаться, постепенно оттаивая, как с ним всегда и бывает. В итоге, ужин проходит в привычных шутках, подколах и болтовне. Мама расспрашивает про школу, папа рассказывает не смешные анекдоты, стараясь казаться современным, раз уж в кой-то веки за одним столом собрались, а брат периодически вздыхает и бормочет что-то вроде: «Ну почему она просто не может выбрать из двух вариантов — либо то, либо это. Неужели так сложно?!» Я над ним подсмеиваюсь, отвечаю маме и даже рассказываю родным про новенького. Ну… совсем немного…

А потом…

Потом я захожу в свою комнату, закрываю дверь, и тишина накрывает меня, словно тяжёлое одеяло.

Я сажусь на подоконник, прижав колени к груди, и смотрю в окно, где за стеклом медленно клонится осеннее солнце к закату и то и дело вспыхивает свет в окнах противоположных домов — люди возвращаются с работы.